Перевал Бечо
Шрифт:
Моренец не сразу нашелся что ответить. Потом взглянул на Василия Захаровича и, чтобы разрядить напряженную обстановку, засмеялся:
— Честно говоря, отец, не мерил.
Реплика Кубаткина и ответ Моренца рассмешили всех, кто невольно слышал этот разговор. Даже идти как-то сразу стало легче всем и даже Василию Захаровичу с его больной ногой.
2400 метров над уровнем моря…
Показался старый пастуший кош — из бревен и камней, с плоской крышей и растущей на ней травой. Но останавливаться нельзя, время не ждет. Надо спешить, чтобы до темноты попасть на ночевку в Приют.
И вот наконец…
— Мамочка, смотри — наш дом! — радостно закричала Аллочка.
В центре широкой поляны, у ручья, стоял знакомый альпинистам бревенчатый домик с антенной и флюгером. Это и был Северный Приют.
НА СЕВЕРНОМ ПРИЮТЕ
Высоко над Приютом громоздились горы. Справа — Когутай с короткими отрогами, слева — Юсеньги с крутыми уступами. Под самыми облаками — снежники и повисший между скалами взъерошенный ледник. А внизу — зеленая поляна.
Возле бревенчатого домика с нарами в два этажа, где разместились больные и женщины с грудными детьми, под навесами стояли походные кухни, доставленные в разобранном виде.
Людей было много, палаток не хватало. Вместо них использовали односкатные спортивные палатки, которые принесли с собой альпинисты и кое-кто из молодых шахтеров.
А вот где лучше выбрать место для ночлега? По этому поводу на Приюте ходило немало разговоров и шуток. Одни утверждали, что палатки следует ставить поближе к склону, другие — наоборот.
— Эй ты, сибирский цирюльник! — не без юмора окликнул бледнолицего паренька в теплом картузе начальник перехода. — Где ты мостишь? Разве не видно, что там старое русло ручья? Пойдет дождь, и не опомнишься, как забурлит вода.
Щеки Петруши, так звали молодого парикмахера-сибиряка, вспыхнули румянцем. Он едва слышно сказал:
— А я думал, так будет лучше.
— Тоже мне артист, — покачал головой Одноблюдов. Ему хотелось отчитать неумеху, но, увидев смущение паренька, только сказал:
— Слева видишь широкие уступы? Там и ставь палатку.
Юрий пошел к другим площадкам, где тоже копошились люди. Узнав темноволосого мужчину с фетровой шляпой в руке, он подошел к нему:
— Ну как самочувствие?
— Как будто ничего…
С Николаем Потоцким, литсотрудником газеты «Цветные металлы», Одноблюдов познакомился вечером, накануне эвакуации. Николая прикомандировали к нему связным, и молодой энергичный журналист сразу понравился ему. В Тегенекли, формируя первую партию, отправляемую через перевал, они познакомились поближе, и Юрий Васильевич решил назначить Потоцкого начальником Северного Приюта.
Потоцкий был моложе многих других участников похода, но и ему нелегко давался подъем. Согнувшись, Николай нес увесистый заплечный мешок с перкалевой скруткой, связкой карабинов и крючьев. Когда же кто-то из альпинистов предложил Потоцкому переложить часть
— Что вы? Лучше разгрузите женщин.
Так и шел, обливаясь потом.
Кажется, никогда еще на поляне не было такого шума, такой суеты: люди спешили, перетаскивая свои пожитки, выбирая поудобней место для ночлега. Обстановка для большинства была непривычной и необычной. Часто сами того не замечая, люди бросали взор вверх, где под самым небом едва проглядывал снежный перевал…
— Ну и дорожка, сам черт голову сломит! — не удержался Потоцкий.
— А ты как думал? — подал голос Одноблюдов. — Это тебе не парковая аллея. И так просто туда не побежишь.
— Вижу, нелегко придется людям.
— А тебе особенно, — подчеркнул Одноблюдов.
— Почему же это?
— Почему? А ты смотри, сколько народу собралось, и все они твои. — Юрий замолчал, достал из кармана кисет, свернул цигарку и, прикурив от головешки, добавил: — Теперь ты хозяин Северного Приюта. Это только цветочки, ягодки впереди. Беженцы будут прибывать одни за другими, и всех надо устроить, дать возможность отдохнуть перед тем, как мы будем забирать их и партиями переводить через перевал. — Тебе, Николай, придется встречать людей и размещать их на Приюте.
— А как будет с продуктами, Юрий Васильевич?
— Подбросят снизу на ишаках. Только гляди, с умом расходуй. Сейчас время военное, народу много, а с доставкой трудно.
— Постараюсь…
День клонился к вечеру, а забот не убавлялось, хотя трудились все — от мала до велика. Особенно старались пионеры, школьники. Они расчищали площадки, покрывали их мелкими камнями и травой, носили воду из ручья, разводили костры, укладывали в палатки малышей.
А когда вихрастому Лене Кубаткину инструктор предложил оставить тяжеленный камень, который мальчишка тащил для палаточного городка, Леня насупился и с обидой мотнул головой:
— Ни за что.
— Ну ладно, — махнул рукой инструктор, — только бери полегче, не надорвись!
Круглая уморительная рожица Лени радостно сияла, хотя ему не так уж и легко было совладать с тяжелой ношей.
Продолжая обход лагеря, Одноблюдов увидел лежавшую на траве девочку. В ней трудно было узнать веселую Маринку, ту самую проказницу, которая поминутно сбегала с тропы и, обдирая до крови ноги, рвала колокольчики.
Положив руки под щеку, она неподвижно лежала, бледная, осунувшаяся. Ее светлые брови сдвинулись к переносице, а мягкие золотистые волосы спадали на горячий лоб.
— Что с тобой, Маринка? — поправляя сползшее с плеч одеяло, тревожно спросил Одноблюдов.
— Тошнит…
— И головка, наверное, болит?..
— Болит…
— Ничего, скоро станет легче, — сдерживая волнение, Юрий Васильевич погладил девочку по голове. — Горная болезнь быстро проходит. Только нужно привыкнуть к высоте.
А когда Маринка успокоилась, отошел в сторону и спросил растерянную мать:
— Почему больной ребенок на улице? Почему на ночлег не устраиваетесь?
Женщина растерянно молчала. Одноблюдов позвал к себе дежурного инструктора: