Пересуды
Шрифт:
— Не надо, Рита.
И она бросила книгу под ноги Ваннесте. Я поднял ее и, когда закрывал, увидел, что корешок лопнул. Вечером я выкупил книгу у минеера Феликса. С тридцатипроцентной уценкой. Она называется «Двенадцать философов».
Когда ученые мужи оставили нас с Ритой в покое, она покачала головой, короткие волосы взлетели волной, сказала:
— Ах, Братец! Ты позволяешь им говорить с тобой, как с дурачком, зачем?
— Может, я и есть дурак.
Она не засмеялась.
— Ты сказал, это для брата. У тебя нет брата.
— Нет.
— Теперь и ты начал врать, — сказала, и я понял, что она во мне разочаровалась. — И у тебя изо
— У меня гастрит.
Минеер Феликс ушел за полчаса до закрытия, чтобы успеть на какое-то собрание, и Ваннесте с Декерпелом улизнули за пятнадцать минут до конца работы. Кот за дверь… Рита ушла без одной минуты шесть, в шесть двадцать я запер двери. Устроился на троне минеера Феликса и стал слушать «Trav'lin' light» Сонни Роллинса [105] , записано в июне 1964 года, за роялем — Херби Хэнкок.
105
Американский джазмен, тенор-саксофонист.
Тут кто-то тихо постучал кольцом или еще чем-то металлическим по стеклу двери. Я открыл. Тощий юноша, кудри до плеч, мокрые от проливного дождя, джинсы и синяя форменная куртка. Из-за куртки я решил, что это почтальон. Потом заметил, что волосы, брови и ресницы у него выкрашены в ярко-рыжий цвет. Таких в почтальоны точно не берут.
Я впустил его.
Он достал из внутреннего кармана коричневый заклеенный конверт и отдал мне.
— Для Патрика, — сказал он.
На конверте был написан адрес?
Нет. Не было ни на той, ни на другой стороне.
Я спросил, надо ли ему заплатить.
— Глупости, — сказал юноша.
Я подумал, не дать ли ему на чай. Ногти он покрыл ярко-красным лаком.
— Передай Патрику, что вечером я буду в Шарлеруа. Вернусь к двадцать четвертому. Мы подумали, так быстрее, чем посылать фотографии по почте. И безопаснее.
Он ждал. Смотрел на меня. Я — как мои собаки. Не переношу, когда мне смотрят в глаза.
— Возьми, — сказал и дал ему японский цветной фломастер. Типа ЕК-3.
— Спасибо. Я буду им писать.
— Кому? — спросил я.
Зачем ты его спросил? Какая тебе разница, кому этот юноша будет писать?
Мне интересно, что делают другие люди. Насколько они другие, чем я. И мне было его жалко, у него прыщи на лице и он вымок до нитки на своем мотоцикле «ямаха».
— Может, я когда-нибудь тебе напишу, — сказал он.
Больше никогда его не видел.
По дороге домой, у Южного парка, я хотел выбросить конверт в мусорный ящик. Потому что эти двое, Ваннесте и Декерпел, надо мной издевались. Мне-то на них плевать. Они приставали по три, по четыре, по пять раз в день. С этим ничего не поделаешь.
Но раз они огорчили Риту, то заслужили наказание. И я убрал конверт во внутренний карман куртки. Поближе к сердцу.
Дома я поджарил полкило свиных кишок, слил жир в туалет и выжал лимон на зажаренные до хруста, бледные кишки. Алиса считала жареные кишки тошнотворными. Мало у нас было общего. Совсем ничего.
Я съел четыре бутерброда, запил их тремя бутылками пива «Дьявол». Тонким острым ножом разрезал скотч, которым конверт был заклеен накрест, вскрыл его, вытащил завернутые в бумагу поляроидные фото, фото выскользнули на стол.
Помню, я брал эти фотографии кончиками пальцев, как нас учили, ноготь на указательном пальце зацепился за ковровую скатерть, сломался, и я ойкнул и почувствовал, что у меня возникла эрекция.
Опиши фотографии.
Я их уже пять раз описывал.
Так опиши еще раз.
Фотографии только что сняты, белоснежный картон их окантовки совсем чистый. Цвет — красновато-коричневый. Работа опытного фотографа. Резкость и композиция — отличные. Вернее — нет, хорошие. Девочка на обеих фотографиях лет десяти, или одиннадцати, или двенадцати. Мелкие кудряшки до плеч.
На одной фотографии она лежала, совсем обнаженная, смотрела прямо в камеру. Цепь вокруг шеи привязана к картонному стволу дерева с картонными ветками. В волосах диадема с пятиконечной звездой, оловянной или алюминиевой. В левой руке поднятый вверх бубен. Живот выставлен вперед. На нем видны следы от брючного пояса. Волос внизу живота не было, только начало щелочки.
На другой фотографии та же девочка, но она показалась мне старше: со взрослой старинной прической, в красном бархатном платье девятнадцатого века, с кринолином. Она еще и потому выглядела старше, что была сильно накрашена. Как будто нарядилась, чтобы играть роль в старинной пьесе. Об Италии, где жили папы-отравители. Или о России, где бородатые казаки застрелили ее мать. Кончик языка был виден. Она слизывала свои слезы. Она приподнимала широкую сборчатую юбку и показывала коленки и черные кружева над ними. На ней были взрослые башмачки на высоких каблуках, со шнурками.
Я не знал, что делать с этими фотографиями. Надкусил белую окантовку, посмотрел на отпечатки своих зубов на картоне. Поджег спичку, поднес ее к углу поляроида и сразу задул голубоватое пламя.
Я жутко разволновался. В животе заурчало. Мне захотелось есть. Может, порвать эти фотки и съесть? А потом соседи-магометане найдут меня, подавившегося собственной рвотой.
Декерпел обхохочется на моих похоронах. Священник скажет над гробом, что я был не слишком одарен, чтобы не сказать недоразвит, но никому не делал зла нарочно.
Я поставил «Misterioso» Телониуса Монка, исполнение Джонни Гриффина [106] , тенор-саксофон, 10 минут, запись 1958 года. Не слишком громко, чтоб магометане не приставали. Достал старую бутылку портвейна. Загустевший, выдохшийся, тошнотворный.
Я поднес фотографию, которая в старинном платье, поближе к глазам. Кто-то говорил девочке:
«Посмотри на человека, который сидит перед тобой, прекрати хныкать, он образованный, видный член общества, играет в шахматы, играет в театре, играет в начальника, когда говорит с сослуживцами, он не причинит тебе зла, если будешь послушной, о'кей, раздвинь-ка ножки, покажи сперва коленки, а теперь еще выше — черные кружева, положи руку выше кружев, засунь туда указательный пальчик, внутрь бархатистой — или она атласная? там что-то блестит — осторожно, смотри покорно, умоляюще на Патрика Декерпела».
106
Американский саксофонист