Пересуды

Клаус Хьюго

— Да, моя, Ноэля Катрайссе, и я готов за это заплатить, клянусь всеми святыми.

— И Аполлоном, — брякнул какой-то комик.

— Да, и Аполлоном, — подтвердил Ноэль мрачно. Он сидел, крутя отвертку между указательным и большим пальцами, и вдруг воткнул плоский кончик себе в ладонь, мы видели, как отвертка прошла насквозь, и не успели еще очухаться от шока, как он проделал то же самое с другой ладонью, хлынула кровь, и тут очнулся наш комик:

— Ноэль, ты чего, факиром заделался?

Схамфеларе, Леон, забежал за стойку, схватил полотенце, которым Жерар

иногда вытирает стаканы, а в остальное время пот со лба, и разорвал его пополам.

— Я не могу этого видеть, — закричал Схамфеларе, Леон, и перебинтовал ладони Ноэля.

Ноэль уставился на повязки, словно это не его руки обмотали тряпкой.

Нельзя сказать, чтобы мы привыкли к разнообразным формам насилия, но, честно говоря, нам даже не было жалко Ноэля. Мы отвернулись от него. Потому как то, что случилось на наших глазах, слишком походило на безумие, и это нас испугало. Разве не пережили мы войну, разве не боролись мы со стихийными бедствиями? Впрочем, обычно мы не искали проблем на свою задницу, а сидели тихо, держа нос по ветру.

И Схамфеларе, Леон, самый безбашенный из всех, лично отвел Ноэля домой.

Альма

Господи, совсем ума лишилась. Все на свете проспала.

Альма выбирается из постели, странный привкус во рту от высокой температуры смешивается с запахом подгоревшей картошки. Она торопливо спускается по лестнице. Запах усиливается. Она зажигает свет.

— Ай-яй-яй…

Картошка с беконом подгорела, она открывает форточку.

Кто-то из полумрака гостиной передразнивает ее:

— Ай-яй-яй…

— Рене?

Дребезжащий хохоток в ответ.

— Ноэль?

Он лежит на диване, длинные кудрявые волосы облепили безумное лицо. Он тянет к ней перебинтованные руки:

— Я глупо вел себя. Я тоже.

Пока Альма снимает грязные повязки с ладоней Ноэля, он рассказывает, что случилось. Ничто не убережет меня.

— Какого черта ты делал в этом дурацком кафе?

— Хотел быть как все.

— Ты и так как все. У каждого свои заморочки. Твои заморочки засели в голове, вот и все. Балда.

Она смазывает ему ладони антисептиком.

— Ты не знаешь, как меня зовут.

— Не болтай чепухи.

— Ты вошла и сказала: Рене.

Она бинтует ему руки.

— Больно?

— Нет.

— Ноэль, — зовет она. — Больно или нет?

— Немножко.

— Балда.

В кухне она соскребает остатки картошки со сковороды, но, вспомнив, что грешно выбрасывать такую прорву еды, ставит сковороду на подставку и начинает есть.

— Лучше б ты меня в туалет спустила, когда я родился, — говорит Ноэль. Он встает с дивана, садится, аккуратно пристроив ноги на перекладину стула, и доедает несколько приставших к сковороде кусочков.

Как он беззащитен. Что это со мной, почему каждое слово, каждый жест моих мальчиков вызывают у меня слезы?

— Мне хотелось бы занять место Рене, — говорит Ноэль. — Пусть бы Бог на минутку отвернулся, в мире столько всякого, во что Ему надо вмешиваться, что Он не может следить за нами

день и ночь, каждую секунду, и мы с Рене вполне успели бы обменяться мозгами и внешностью.

— Зачем?

— Чтобы… чтобы снять…

— Снять с него фотографию?

— Нет, — говорит серьезно. — Снять с него тяжкую ношу.

Она берет бесформенную, перебинтованную руку сына и прикладывает к своей щеке.

Алиса

В столовой виллы своих родителей Алиса Ромбойтс демонстрирует открытое неповиновение отцу, Гектору. Она кладет чемоданчик с самыми дорогими ее сердцу вещами на столик красного дерева, чтобы в последний момент добавить туда еще что-то. Вряд ли дело дойдет до рукоприкладства, это не принято в доме Ромбойтсов, но, увидав, как багровеет от гнева лицо отца, она несколько теряется.

Они уже все обсудили втроем, причем обе стороны орали друг на друга, не стесняясь в выражениях, а Гектор даже пригрозил дочери, что если она сейчас выйдет за дверь, то никогда не сможет вернуться.

— Я прекрасно понимаю твое желание поддержать этих людей, — говорит Гедвига Ромбойтс. — В тебе всегда было что-то от Флоренс Найтингейл.

— Скорее от патера Дамиана [85] , — ввернул Гектор. — Там тоже все больше нарывы да прыщи.

— Но зачем тебе переезжать в этот рассадник инфекции, убей не понимаю.

85

Флоренс Найтингейл (1820–1910) — английская сестра милосердия, выдающийся реформатор сестринского дела; Дамиан де Вестер (1840–1889) — бельгийский священник, «апостол прокаженных».

— У них даже ванной комнаты нету.

— Гектор, дело ведь не в этом.

— И за что мне такое наказание?

— Алиса, — говорит мать, — пойди к себе в комнату, поставь чемодан в шкаф, спускайся вниз, повяжи фартук, поможешь мне гладить, и давай больше не будем об этом говорить.

— Должен же кто-то ухаживать за Альмой.

— Конечно, но почему ты?

— Потому что больше никто этого не делает.

— Сознайся: ты мечтаешь позаботиться об этом дефективном.

— И о нем тоже. — Алиса с интересом глядит на отца, от которого унаследовала решительный подбородок и глубоко посаженные глаза.

— Наконец-то тебе представился случай, — говорит он. — Юлия исчезла, и место возле Гога Полло освободилось. Да ты просто ревнуешь сестру, непременно хочешь яйца ей прищемить!

— Гектор, следи за своим языком!

Мигом вообразив себе Юлию, у которой из трусиков торчит круглая штука, не присущая женщинам, Алиса хохочет.

— Смейся-смейся, комедиантка, — взрывается Гектор Ромбойтс. — За что мне такое наказание? — спрашивает он, обращаясь к обеим женщинам, к деревне, к звездному небу. — Как прикажешь мне смотреть в глаза моим клиентам? Обе мои дочери помогают распространению легочной чумы! Нам тоже нарисуют свастику на фасаде, я уверен. Или подкинут адскую машину.