Перестройка

Ванярх Александр Семенович

— Помолчите! Дайте человеку сказать!

— Да я его знаю, он сосед мой, стихи пишет!

По площади неслось:

— Страна моя! Российские сыны!

Неужто вы потерпите такое!

Чтоб русские стояли у стены,

Лишь за язык, за братство то святое,

Чтоб мы посмешищами стали!

Чтоб я от русского отвык.

Но даже он, Иосиф Сталин,

Признал великий мой язык!

— почти кричал майор.

— Какая там страна! — орали из толпы, предали и продали русских.

— Горбачев подонок!

Майор исчез, на его месте уже стоял другой оратор, и снова над площадью

понесли четверостишья.

— Да что их, прорвало! — сказал сосед Ивана. — Нашли время, тут уже жрать нечего!

— Правильно говорят, кто, как может: один матом, другой стихами!

— Опомнитесь люди!

Если вы люди!

Опомнитесь, что вы творите?

Ведь слезы и кровь

Вас преследовать будут,

Не год и не два, а столетья, — неслось над площадью.

Но Иван, обойдя стороной тлеющий костер, где догорали партийные билеты, медленно пошел домой.

— Сегодня время негодяев,

Сегодня время подлецов, — орал самодеятельный поэт.

«Да, действительно, время негодяев, — подумал Иван, — да еще каких!»

Глава двадцать третья

События в Молдавии нарастали с катастрофической быстротой. Стояли уже все фабрики и заводы, бастовали железнодорожники. В Кишиневе молдавские националисты разгромили редакцию газеты «Советская Молдавия», физически избивали сотрудников и журналистов за то, что те опубликовали списки бывших буржуев, теперь активно участвовавших в политической жизни под общим лозунгом: «Кто есть кто».

Собирались пожертвования на нужды Народного фронта Молдавии. По улицам стали ходить, в основном, женщины сельского вида: подходили к людям, разговаривали по-молдавски, если человек не понимал или говорил по-русски, плевали в лицо, провоцировали на драки, а сопровождавшие их молодчики тут же избивали любого. Распространялись дикие слухи о якобы бесчинствующих русских, на этой почве разжигался национализм.

В городе Бендеры, раньше тихом, жившем без каких-либо происшествий, появились сообщения о пропавших без вести, об убийствах. В парке на набережной нашли мертвого мальчика шестнадцати лет, на голове его был полиэтиленовый пакет. Под двери квартир подсовывались угрожающие записки: «Русские свиньи, убирайтесь домой!» А на страницах газеты «Молдова ши астра» поэт Виеру открыто призывал: «Бейте этих русских! Они гнали нас в Сибирь, они гноили нас на каторге». Обстановка накалялась с каждым днем. У детских садиков и школ дежурили дружинники из русских.

В город приезжали и большие политики, такие как Бакатин, Ахромеев, Рафик Нишанов. Обстановку знали все, и даже в Москве, но мер никаких не принималось. Начались акты самого настоящего бандитизма. Утром был обстрелян автобус, перевозивший рабочих на птицефабрику, погибло шесть человек. В Слободзейском районе, у села Чобручи, был убит председатель местного колхоза, русский по национальности. Ясным днем на автобусной остановке был зарезан русский солдат, уволенный в запас и ехавший к родителям. В школах отменили преподавание русского языка и литературы и уволили преподавателей. Стали увольнять врачей, не владеющих «государственным» языком.

Молдавия разделилась на две части: левобережную и правобережную. Левобережная стала требовать вернуть статус 1929 года, когда

она на правах автономной области входила в состав Украины. Делегация из Тирасполя уехала в Киев, но там местные украинские националисты предали их и выдали молдаванам. Избитый до полусмерти, председатель Тираспольского исполкома чудом остался жив.

Создался заколдованный круг: почти трехмиллионное русскоязычное население Молдавии оказалось никому не нужным: ни России, ни Украине, а молдавское правительство проводило враждебную политику против славян.

В такой обстановке очень многие русские семьи старались добровольно уехать, поменяв квартиру. Появились такие объявления: «Меняю четырехкомнатную квартиру с гаражом, дачей на любую квартиру в России». Но из России, даже молдаване по национальности, узнав обстановку, не спешили возвращаться на свою родину. Стали думать о переезде и Исаевы.

— Вот не продали бы дом в Крыму, вернулись бы туда, — говорил Иван.

— Поменяли бы шило на мыло, — там сейчас националисты тоже бунтуют. Есть только один выход — Голодаевка, — возражала Оксана, — вот Егорка первый класс закончит, и надо решаться.

— Зря только все это барахло купили: мебель, вещи теперь ничего не увезешь отсюда.

— Надо продать все, что можно, а холодильник, телевизор и другие наиболее ценные вещи возьмем с собой, прицеп большой, войдет порядочно.

— Оксана, сколько там червонцев-то осталось?

— Еще порядочно, Ефим Исаакович сейчас сам уезжать в Израиль собирается, ему золото нужно.

— Нет, больше менять нельзя, неизвестно, чем это кончится, а золото — это валюта. Как там самородок?

— А что с ним станется, я его под обшивку прицепа спрятала, лежит себе, своего часа дожидается. Может, это, Исаев, наша жизнь в будущем.

— Может быть, может быть, только из Молдавии надо удирать, а Голодаевка, по-моему, будет на крайний случай. Как думаешь, дом-то не развалился? Плоховатый был.

— А что с ним сделается? Там Урминская так и живет, старенькая, видать, стала, а все же живая душа. Мало мы тогда пробыли, починить бы его.

Шел апрель. Город Бендеры утопал в зелени цветущих садов, не обращая никакого внимания на бушующие вокруг людские страсти. Угрюмо и задумчиво серела над мутным Днестром крепость Тигина, построенная когда-то руками рабов турецких ханов, переходившая из рук в руки. Никак не реагировали могилы Карла XII и Мазепы на происходящее, — истории было все равно, куда идет теперь многострадальная земля Молдовы, и что ждет ее людей впереди.

Глава двадцать четвертая

Исаев шел по двору спортивной школы, когда к нему подбежал Григорий Гуцу.

— Иван Егорович, вас жена к телефону, сказала — срочно!

«Ваня, Ванечка, — кричала в трубку Оксана, плача, — Егорка наш, Егорка!» — «Что с Егором, говори же быстро!» — Егорку нашего похитили!» — «Откуда знаешь, что похитили?» — «Его соседка вместе со своими девочками забрала, вела домой. Подъехала машина, жигули, трое парней схватили Егорку..., — Оксана не могла говорить, она захлебывалась слезами, — Ванечка, спаси Егорушку». — «Успокойся, — сам сильно волнуясь, говорил Иван, — никуда не ходи, сиди дома, я начинаю действовать. Я буду тебя информировать».