Перенос
Шрифт:
— И не таких на ноги ставили, — говорит мне Платанас. — Не буду называть фамилии. А лучшее лекарство от тоски — работа.
Вадим склоняется надо мной.
— Ведь ты же любишь пробовать новое. Делать то, что ты раньше не делала. Зачем бездарно тратить себя на всякую ерунду?
Своим возрождением из пепла я обязана только Вадиму и Платанасу. Платанас вовлёк меня в новую интересную работу, а Вадим был рядом и всесторонне поддерживал меня. Жажда нового действительно не угасла во мне, и я приняла предложение Платанаса — то самое, которое Алиса отклонила. Я могла бы подробно рассказать, как была записана
У моей дочери обнаружили синдром Кларка — Райнера.
Мой первый альбом должен был состоять из четырнадцати песен, но почти в самый последний момент я принесла композитору текст пятнадцатой, который я написала сама. Эта песня была о Маше и для Маши, в ней была вся моя любовь, боль и тоска по ней. Она называлась «Молчание». У меня была и мелодия, и я напела первый куплет и припев. Несколько дней интенсивной работы — и мой альбом пополнился пятнадцатой песней. У меня снова щёлкнуло в голове: я заявила, что хочу снять клип именно на эту песню, а не на другую, как планировалось. Я также попросила внести изменения в обложку альбома, добавив надпись: «Посвящаю Машеньке». Мне хотелось на весь мир прокричать о своей боли, которую я так долго носила в себе, и все как-то сразу это почувствовали. Мне никто не посмел перечить. Клип был снят на «Молчание» (в качестве режиссёра выступила я сама), посвящение было добавлено на обложку, художественным оформлением которой, кстати, занимался Вадим. Я не знала, услышит ли Маша крик моего сердца, но я надеялась на то, что если она всё-таки увидит этот клип, то почувствует и в словах, и в музыке, и в видео всю мою боль. Клип «Молчание» после недельного показала на канале «Муз-TV» занял первое место в ежемесячном выпуске «Лучшей 20-ки».
Когда я позвонила домой, мне ответил незнакомый женский голос.
— А, это вы, — сказал этот голос. — Наконец-то вы соизволили объявиться. А то мы с Эдиком уж и не знали, как до вас достучаться. Вы же у нас теперь знаменитость!..
В голосе было столько холодной язвительности и яда, что всё моё нутро содрогнулось, и мне захотелось бросить трубку. Но я пересилила себя и спросила:
— А вы, собственно, кто будете, девушка?
На это язвительный голос ответил мне:
— Кто я? Я никто. Всего лишь невеста Эдика. Хорошо, что вы позвонили сами, ему нужно срочно с вами связаться. Он хочет с вами поговорить.
— Хорошо, — сказала я. — Я сама ему перезвоню. Его рабочий телефон остался прежним?
— Нет уж, лучше вы дайте нам номер, по которому с вами можно связаться. А то опять пропадёте, и как прикажете вас потом искать?
— Я пропадать не собираюсь, мне самой нужно поговорить с Эдиком, — сказала я. — А вы случайно не знаете, о чём он хотел со мной поговорить? Что-нибудь случилось?
— Полагаю, это насчёт развода, — ответила мне девушка, назвавшаяся невестой Эдика. — Мы с ним, знаете ли, хотим пожениться, вот только нужно уладить эту формальность. А без вас это, сами понимаете, невозможно.
От
— Ваня и Маша дома? — спросила я. — Могу я с ними поговорить?
Ядовитая особа ответила насмешливо:
— А я уж думала, что вы так и не поинтересуетесь детьми. Ваня сейчас на хоккее, а Маша… Как бы вам сказать. — Особа помолчала, вздохнула и с превосходно разыгранной печалью в голосе сказала: — Маша сейчас в «Фениксе». Дело в том, что у неё смертельная болезнь, какой-то синдром… Опять забыла, как называется. Сейчас, у меня записано. Я посмотрю.
У меня всё внутри обледенело, язык присох к нёбу. Особа что-то там посмотрела и сказала:
— А, вот. Называется синдром Кларка — Райнера. Эдик отвёз её в «Феникс», там обещали помочь, хотя времени осталось слишком мало. Не знаю, успеют ли они.
— Как… как она себя чувствует? — только и смогла я выговорить.
— Плохо, — вздохнула невеста Эдика. — Конечно, не мне вам указывать, что делать, но на вашем месте я бы отложила все дела и срочно приехала бы, чтобы успеть увидеться с ней, до того как…
Я не дослушала.
Вечером того же дня я сказала Вадиму, что должна ехать к Маше. Он заглянул мне в глаза и сказал:
— Поезжай. Только скажи: мы с Лизой увидим тебя снова?
Я обняла его за шею, прижалась лбом к его лбу.
— Господи, Вадик, конечно… Думаешь, я смогу с вами расстаться? Ни за что. Вы у меня вот здесь. — Я приложила руку к сердцу.
— Хорошо, поезжай. Только обязательно звони, рассказывай, как дела. Если что — мы по первому зову примчимся. Если что-то нужно — только скажи.
Ночное такси везёт меня по мокрым улицам сквозь холодную пелену дождя. На мне шляпа и широкие тёмные очки, но женщина-водитель с круглой, остриженной коротким ёжиком головой, то и дело оборачивается. Наконец она произносит то, чего я и ожидала:
— А я вас узнала…
Её зовут Наташа, ей очень нравится «Молчание». Она каждый раз плачет, когда смотрит клип. Она сделала себе стрижку, как у меня. У неё тоже есть дочка, ей двенадцать лет, и её зовут Алёнка. Ей тоже нравятся мои песни.
— А вы не могли бы… Для Алёнки?
Она протягивает мне мой диск и ручку: она хочет автограф. Я вынимаю вкладыш, разворачиваю и на одной из моих фотографий подписываюсь: «Алёне от Натэллы». Таксистка в восторге.
— Ой, спасибо… Алёнка обалдеет, когда я ей расскажу, кого я ночью подвозила!
Она не хочет брать с меня денег за проезд, но я всё-таки расплачиваюсь.
Я иду под дождём по дорожке к крыльцу — уже не как хозяйка, а как гостья. Всё здесь мне знакомо, ничего не изменилось, лишь кроме того, что я здесь больше не живу. Я нажимаю кнопку звонка.
Дверь открывает Эдик — в трусах и футболке. Я снимаю тёмные очки.
— Извини, что так поздно.
Он смотрит на меня несколько секунд, потом говорит:
— Действительно, поздновато.
Внешне он не изменился, только стали чужими глаза. Он впускает меня в дом, идёт, шаркая тапочками, на кухню. Я иду следом, стуча каблуками сапог.
— Чай будешь?
— Не откажусь, — киваю я. — Промозглая погода…
Он, ставя чайник, кивает.
— Да, что-то холодное выдалось лето…