Перекресток
Шрифт:
— Может, и унитазы малахитовые стоят? — съязвил романист.
— Унитазы обыкновенные, хотя — чистейшие и новейшие, будто поставили их за полчаса до нашего приезда… ты же знаешь, что, когда надо, я не брезгливая… так вот, в сортире нет запаха. Вообще никакого!..
— Всё страньше и страньше, — процитировал Антон. — Официантка, говорящая только тогда, когда к ней обращаются, и посылающая нас куда подальше от этого места, изысканная сервировка и отличные блюда, как в лучших столичных заведениях, на совершенно пустынной трассе, теперь еще вот нефункционирующий до нашего появления сортир,
— Добивай, я сейчас ничему не удивлюсь, — милостиво разрешила Ника.
— За обед с меня взяли, похоже, по ценам двадцатилетней давности… считай — по себестоимости, а то и ниже… и какой же из всего этого следует вывод? — решил подвести итоги романист.
— Что я приношу удачу не только нолсам, — кивнула блондинка. — Ткнула «пальцем в небо» и — попала… А значит, ночь мы проведем в машине, а удобства, как ты и не мечтал, будут под кустиком… вот только отъехать чуток в сторонку надо бы, не гадить же прямо здесь, у крыльца…
29
…После отъезда генерала, подготовки документов промежуточной комиссии, согласования и подписания актов на закрытие темы, после составления и рассылки еще не одного десятка нужных и важных бумаг, будь они хоть исключительно в электронном виде, наступил «час тишины», как иронично звали присутствие на рабочих местах почти уволившихся сотрудников другие служащие «почтового ящика». Герд и Вадим в обязательном порядке приходили на работу, слонялись по коридорам, сидели в курилках, выслушивая институтские сплетни и свежие анекдоты, обедали в общей столовой, опять слонялись по коридорам в тоскливом, но совершенно законном безделье.
Про «зет-восемьсот одиннадцать», кажется, все окружающие её люди забыли, не приглашали в кабинеты на тесты, не гоняли в спортзале, не брали многочисленных анализов, прекратили сеансы гипнопедии, хорошо хоть не забывали кормить, но порции день ото дня становились все меньше и меньше, похоже, ей доставались остатки не потребленного другими подобными объектами спецпитания. Только Герд стал чаще бывать в каморке, где теперь почти безвылазно пребывала его Зина, он приносил книги, показывал на своем, личном планшете интересные фильмы и почему-то очень много — о других планетах, жизни в давно прошедшие века, чуть ли не при каменном веке. Он не пытался говорить с Зиной, понимая, что отвечать она сможет так, как была запрограммирована всем воспитанием в институте, но просто сидел рядом, иногда обнимая ее, поглаживая по плечам, целуя в затылок, в жесткие, соломенного цвета волосы, которые росли так медленно, что за четыре года едва-едва покрывали её не по-женски сильную шею, это тоже была часть эксперимента — наряду с ускорением общего созревания, замедление роста волосяного покрова на всех участках тела.
Однажды их застал в подсобке Вадим, привычно изнывающий от безделья, мотающийся по всем кабинетам и лабораториям исследовательского центра, куда он имел доступ, и отвлекающий от текущей работы сотрудников пустопорожней болтовней.
— Ну, что, не можешь никак решиться? — грубовато спросил он Герда,
И, не дожидаясь ответа, скомандовал, обращаясь к неподвижно сидящей женщине:
— Встань, следуй за мной!
— Нет, — крикнул, срывая голос Залов. — Не смей! Я… я это сделаю потом… сам…
— Эх, Герд-Герд, бедолага, — покачал головой Вадим. — Знаешь ведь, что перед смертью не надышишься, а все оттягиваешь и оттягиваешь, рубить надо сплеча, сразу. Бац — и нет твоей Зины…
— Какой Зины? — нарочито удивился Залов.
— Думаешь, никто здесь ничего не знает? — засмеялся Рост. — Мы не слепые, Герд, видим и слышим все. Просто молчим, если это не мешает работе, ну, и не тревожит особый отдел…
— Вот и молчи дальше, — сердито отозвался Залов. — Не твое дело, как я тут кого называю, а имена даже лабораторным мышам дают, чтобы ты знал.
— Мышам — да, отчего ж мышам не дать прозвище, — согласился Вадим. — Только это не мышь, и зовут её «зет-восемьсот одиннадцать» именно для того, чтобы не было никаких глупых соплей и прощаний перед утилизацией.
— Да пошел бы ты… — Герд выругался так, как никогда в жизни еще не ругался, тем более, в стенах института.
Ошарашенный Вадим промолчал, только недоуменно глянул на Зину, Герда и вышел из каморки, аккуратненько прикрыв за собой дверь.
— Ну, вот и все, Зина, — сказал обреченно Герд. — Теперь придется торопиться, Вадим, конечно, сразу же не побежит в особый отдел, он — свой парень, но и дожидаться у моря погоды не будет, наверное, чтобы не подставлять меня, придет сюда как-нибудь вечерком или поздно ночью. А ты не сможешь ему сопротивляться, он же работник лаборатории, еще не уволенный, ты обязана ему подчиняться… ладно, у меня все равно уже почти готово…
Он не уточнил, что готово, молча встал и ушел, и двое суток не появлялся ни в подсобке, ни вообще на работе, предупредив свое теперь уже формальное начальство, что занимается личными делами, связанными со сменой места службы. Какие это могут быть дела — никого не интересовало, теперь пользы исследовательскому центру Герд никакой не приносил, присутствие его было лишь данью традиции.
Он появился к вечеру третьего дня, сосредоточенный, сильно взволнованный и принес с собой объемистый сверток. Зина послушно встала при виде Герда с кушетки, склонила в знак приветствия голову, но он не обратил на это внимания, хотя всегда, сколько помнила «зет-восемьсот одиннадцать», здоровался в ответ и был вежлив и корректен.
— Вот, давай, переодевайся, не торопись, но и не задерживайся, — скомандовал Залов, нервно поглядев на свои старинные, раритетные, наручные часы, доставшиеся ему то ли от деда, то ли от прадеда.
Впрочем, предупреждал он Зину напрасно, скорее, от собственной нервозности, чем по необходимости, все приказы и распоряжения людей «зет-восемьсот одиннадцать» выполняла расторопно и даже охотно. И сейчас, быстро скинув привычно носимую днем серую хламиду, она облачилась в подобную же, но более насыщенного, сочного цвета совсем с другим обозначением и индексом над верхним левым кармашком.