Перекресток
Шрифт:
— Мозги мне не пудри, — простецки отозвался Иннокентий. — Какое убийство? Самооборона при неспровоцированной агрессии против звездачки — вот, что здесь было. А если у вас не только гламы, но и уорки такие хилые, то лучше бы занялись физическим воспитанием и закалкой дохленьких организмов…
— Так что же мне делать? — растерянно спросил ошеломленный чиновник.
— Убрать своих людей отсюда в течение двух минут, — посоветовал экспедитор. — И остальные вопросы порешать вот — с помощником админа, в мы — дислоцируемся на корабль, время не ждет…
Иннокентий кивнул на приехавшего вместе
— Как ты? — тихонько спросил экспедитор девушку. — Сможешь доехать до корабля сама?
— А почему нет? — удивилась блондинка, ощущая в душе безмерное облегчение от такого удачного разрешения ситуации.
— Ну, мало ли… ты все-таки… убила… — замялся с объяснениями Иннокентий. — Наверное, это ты не часто делаешь… делала… у себя… там…
— Да вообще в первый раз, — призналась Ника. — Но — я же не хотела, да и потом… у меня психика, похоже, покрепче вашей, зведаческой… ну, цивилизация у нас такая… грубая. Жизнь и смерть рядом ходят постоянно.
— Ну, и хорошо, что все нормально, — чуток смешался от такой откровенности экспедитор и переключился на Векки: — Давай, прощайся со своими друзьями, нолс, пора на корабль…
19
— «И был вечер, и было утро: день шестой», — с легкой усмешкой процитировал Мишель, оглядывая ставший уже привычным за эти дни облик гостиной в том самом номере, в котором они с Никой остановились так давно и так недавно, еще до анархистского налета.
— Что — и правда шестой? — вскинул на него слегка ошалевшие глаза Антон, отрываясь от листа бумаги, покрытого замысловатыми каракулями, правками, кляксами и причудливыми геометрическими узорами.
Такими исписанными, пестрыми листами, как земля за окнами гостиницы желто-красными, осенними, были покрыты едва ли не все горизонтальные поверхности в комнате. Как сам романист ориентировался среди этого рукотворного листопада, сказать трудно, но в нужный момент Карев выхватывал из множества разбросанных тут и там бумаг именно ту, нужную, чтобы внести правки, просто перечитать, уточняя что-то в памяти, или с разочарованием отбросить в сторону.
— Да нет, день-то сегодня, увы, уже двенадцатый, — пояснил Мишель. — Да только очень уж всё это похоже на сотворение мира… думаю, Господь творил нас в таком же хаосе и неразберихе, иначе б получилось что-то более приличное…
В своем неизменном костюмчике «фельдграу», но как-то посвежевший, будто умывшийся волшебной росой из сказки сразу же после возвращения из санатория, Мишель смотрелся рядом с взлохмаченным, плохо выбритым Антоном, как пай-мальчик, отличник и гордость школы рядом с хулиганом квартального масштаба.
— Знаешь, процесс творчества мне всегда казался более эстетичным, что ли, — продолжил монолог Мишель, бесцеремонно сдвигая в кучу с диванчика бумаги и поудобнее усаживаясь в уголок. — Во всяком случае, у Ники это всегда получалось гораздо симпатичнее…
— Еще бы, — как бы машинально, все еще думая о чем-то ином, согласился Антон. — Ника творит своим телом, а я вот — мозгами… а мозги, если на
«Волнуешься за Нику?» — хотел спросить поверенный. «Как будто ты не волнуешься», — мог бы фыркнуть в ответ Антон. Но это была для обоих некая запретная тема, мужчины предпочитали не говорить о своих переживаниях, глуша их наиболее близкими и доступными каждому средствами: один — творчеством, второй — работой.
— За твои не эстетичные мозги платят довольно неплохие деньги, — прагматично заметил Мишель.
— За мозговыделение — платят, — ухмыльнулся Антон, окончательно отвлекаясь от вчитывания в текст собственного сочинения и откладывая лист в сторонку. — Вот взялся бы ты за мои дела, пожалуй, платили бы больше… хотя, честно говоря — тут ведь не перед кем выделываться — я бы и задаром писал. Душа просит что-то из себя излить, рассказать. Вот и пишу. Нет, не вру, не притворяюсь бессеребренником, душе ведь многого не надо. А вот телу… тут тебе и пожрать, и выпить… да еще и с девчонками хочется, пока молодой. Ну, и на мир бы посмотреть, хотя это, скорее уж, как раз для души.
— Кстати, бессеребренник, а ужинать ты снова здесь будешь? — уточнил Мишель.
С момента их возвращения, после того, как завезли к тетушке Марии окончательно, кажется, выздоровевшую, но изнывшуюся, надоевшую хуже горькой редьки Татьяну, Карев не выходил из номера. «За эти прошедшие дни все рестораны и буфетные стойки у меня — во где! — выразительно чиркнул он себя ладонью по горлу. — Видеть их не могу… на какое-то время…» Еще бы, ведь ему пришлось отдуваться, отвлекать внимание собравшейся в санатории любопытной и частенько совсем неадекватной публики от укрытой в захваченном на халяву номере контуженой девчонки и поверенного в делах, присутствие которого там без Ники вызвало бы просто ураган ненужных вопросов, размышлений и комментариев.
А вот Мишель, побывав в некотором подобии нелегального положения, нынче каждое утро и вечер посещал гостиничный ресторан, отдавая должное не только вполне приличной кухне, но и тем возбужденным взглядам официанток и администраторши, которыми его награждали девушки, видимо, крепко запомнившие боевой исход из гостиницы Ники, Антона и самого поверенного. Остальное время, получив в безраздельное пользование мотоцикл Карева, а с ним и абсолютную свободу передвижения, поверенный в делах посвящал краткой, но очень интенсивной работе с какими-то важными для него и подопечной бумагами и бесконечным, казалось бы, визитам в различные городские инстанции, встречам с антрепренерами, организаторами провалившегося фестиваля, еще какими-то людьми, так или иначе относившими себя к миру искусства.
…— Ужинать здесь мы не будем, — раздался от дверей знакомый голосок. — Все эти дни только и мечтала о нормальной человеческой еде… и о прелестном беспорядке!
В дорожных черных брючках и кожаной курточке на голое тело, как ни в чем ни бывало, у дверей номера возникла Ника, по-прежнему слегка, но тщательно взлохмаченная, бодрая и живая.
— Ну, наконец-то! — выдохнул, будто выпив в один глоток стакан спирта, Антон.
— Заждались… — негромко подтвердил поверенный и в глазах его блеснул мимолетный огонек искренней радости.