Перегной
Шрифт:
Деньги, кстати, они тоже не признавали и отказывались держать в руках. Узнав от Софьи этот факт мне стала предельно понятна роль Толяна в их жизни. Он был посредником между ними и миром, в той части, где они не могли обойтись без мирского. Соль, железо, стекло и прочее, что они не могли добыть сами.
Так вот, перепись они сочли чуть ли не приближением апокалипсиса и их отношения с учительницей, и без того сложные, окончательно испортились.
В тоже время условия переписи и не подразумевали, что каждый лично должен сообщить о себе все сведения. Поэтому добросовестная Софья, воспользовавшись помощью вездесущего Полоская, верного сторожа и оруженосца, просто подсчитала количество сектантов, их пол, и самый примерный возраст. Так власти попали сведения о том, что в Молебной
Мне особенно интересным показалось то, что и ранее власти в районе, во всяком случае власти образовательные знали, что в Молебной есть целая группа детей, не ходящих в школу. Но так как эта группа по документам нигде проведена не была то ее как бы не существовало в природе. И никому эти дети нужны не были. Теперь же, по результатам переписи рушилась вся стройная отчетность чиновников, вскрывались пробелы и недоработки. Ситуация требовала исправления.
Так как ехать в какую-то Молебную, куда, что называется, только самолетом можно долететь, чиновникам было не с руки, дело решили перепоручить тому, кто всю эту кашу и заварил, то есть Софье. Как выразился, с её слов, важный образовательный чин: хуже дурака может быть только инициативный дурак. И, как ни странно, я был с ним полностью согласен. Я и сам, как показали недавние события - такой же.
Итак, Софье было поручено, с началом учебного года, исправить ситуацию. Все дети должны ходить в школу, о чем, с приложением табелей и ведомостей, надлежало доложить по окончании первой четверти. В противном случае обещались далеко идущие выводы. Вплоть до лишения Софьи статуса учителя и вручения ей «волчьего билета». То есть распространения по цеху информации о профнепригодности данной особы. Что моментально сокращало её шансы на выживание в нашем структурированном обществе.
Отличное решение. Грамотное во всех смыслах. Соломоново, я бы сказал. На такое способен только гениальный стратег и не менее гениальный тактик. Загнать девчонку за Можай, на сучьи выселки, и начинать её шантажировать лишением поста в этом позабытом всеми уголке. Да понты это все. Где они еще найдут дурочку сюда ехать.
Эти соображения я и сообщил Софье. И предложил ей делать хорошую мину при плохой игре. То есть не делать ничего вообще. Но этот вариант её не устроил. Тогда я предложил, не долго думая, просто пустить пыль в глаза. Составить липовые ведомости и табели, и по ним отчитаться. Но и этот вариант не подошел. Софья опасалась комиссии, проверки, вскрытия подлога и, как следствия, обвинения в должностном преступлении. А это еще хуже волчьего билета.
Конечно, ни о какой комиссии речи быть не могло, ну не верил я что эта комиссия рискнет сюда забраться. Я здесь врача-то ни разу не видел, почтальона. Что уж говорить об образовательных бонзах, нежных, восприимчивых к любому чиху и встряске, зажиревших на обильных государственных и цеховых харчах. Оно им надо? Сжуют и не проглотят эти фальшивые табели. Главное – чтобы под сукном всегда была нужная бумажка. Бумажка - вот оружие! Там, где в любой момент можно не отрывая зад от теплого кресла достать отчетец, сводочку, график не бывает ни правды, ни объективности.
А если и этого окажется недостаточно, то тут же развернуть, с помощью этой же бумажки ситуацию в другую плоскость и искренне вознегодовать: ай-яй-яй, как же так! Вот ведь негодяи, подсунули липу. Накажем. Не углядел. Исправлюсь.
Но чем больше я разворачивал перед Софьей наполеоновские планы очковтирательства и профанации, тем больше она мрачнела.
Наконец, устав от моих прожектов, она прервала меня.
– Спасибо, Виктор, за ваше участие, - сказала она твердо и холодно, - но у нас с вами слишком разнятся точки зрения. Я вас прошу забыть обо всем, что я вам тут рассказывала, и вчера, и сегодня, забыть как сон, как забываешь случайно подслушанный в толпе разговор. Вы… Я думала… Я рассказала вам о беде в своей семье, после рассказала о своей профессиональной проблеме, думала что вы, как человек чуткий меня поймете, но нет… Я на самом деле плохой педагог, плохой оратор и совсем никудышный политик. Я не имею морального права быть
Вы думаете я держусь за должность, за статус, - она горестно усмехнулась, как-то по настоящему, по-взрослому, и в то же время по-детски искренне, - низкого вы обо мне мнения. Теперь идите. Спасибо за все – за утешения, за советы, за желание помочь. Я вам благодарна, но такая помощь мне не нужна. А дальнейшие уговоры неуместны.
Я остолбенел. Должно быть истуканы острова Пасхи, могущественные в прошлом боги и повелители, так же в один миг превратились в каменных идолов, открыв для себя истину – что-то такое, что казалось им непостижимым, а оказалось совсем рядом.
Ватным языком, как парализованный, медленно и тяжело, но я начал говорить.
– Вам неизвестно, Софья, какие обстоятельства меня сюда занесли. Точнее сначала в Штырин, а потом сюда. Не вы тому причина, что я здесь, а весьма, поверьте мне, паскудные обстоятельства. Я теперь, и не только у вас, но и везде на птичьих правах. Я изгой, самый натуральный изгой и что тому причиной – не пытайте даже. Но я не о том.
Знаете, я понял, что за время моего вынужденного бродяжничества, за это лето, став абсолютно вне закона, я впервые зажил прямо и честно. Я ни разу, надеюсь, не сподличал, никого ни в чем не обвинил, никого не ограбил и не обделил. Я не врал во благо, и не говорил правды во зло. Я просто жил. Жил так, как и должно жить человеку - трудно, но вольно. И ту ахинею, что я вам нес, я нес не со зла, не из трусости, а только по недостатку ума. И очень хорошо, что вы меня осадили. Вы меня простите, я волнуюсь, и потому меня уводит.
Так вот, я хочу сказать, что я жил – как жил. Жил правильно, и намереваюсь жить так как можно дольше. А даст бог, так и до самой смерти. И потому я не смогу смотреть равнодушно на ваши эти тщетные попытки. В общем, я вам помогу. Помогу, даже если вы не примете мою помощь. Я приведу этих детей в школу.
Я не обещаю, не клянусь – что толку в клятвах. Те, кто предают, обычно сначала клянутся в верности. Я просто приведу вам детей. Я пока не придумал как, но обязательно придумаю. Примите мое глубочайшее уважение к вам, за то, что вы делаете. А сейчас – пора действовать. Завтра, если снизойдете, поговорим еще.
2.
Действовать в отношении упрямых сектантов следовало решительно. До сентября оставалась неделя и ее следовало использовать на всю катушку. Правда Софья говорила о том, что детей можно приводить и по одиночке. Дескать ничего страшного не будет если кто-то сколько-то пропустит, она, де, займется с ними по отдельной программе. Но меня этот вариант не устраивал. Детей нужно было волочь в школу скопом. Всех сразу. Иначе не получится целостности удара. И родители, из числа особо упертых по одиночке расспрашивая своих детей, могут решить, что школа эта – одно баловство.
Нет, тут нужна строгость, тут нужен порядок – чтобы все сидели в классе, на глазах друг у друга, чинно благородно, сложив руки локоток к локотку. Чтобы установленный порядок сразу бросался в глаза родителям и сама собой зарождалась в них мысль: так заведено, так положено. И не нам, толоконным лбам, этому противиться.
Собрав воедино всю имеющуюся у меня информацию о Нагорной нужно было придумать - как лучше действовать.
Итак, заправлял всем в Нагорной мой старый знакомец Федос. Он был главой общины и служителем культа в одном лице. Община была очень закрытой и отрицающей всякие контакты с миром.