Перед разгромом

Северин Н.

Юльянию охватывал ужас при этой мысли, она сознавала себя как бы на краю мрачной пропасти, в которую ее втягивала таинственная сила, но отшатнуться назад и вернуться к прежней жизни, без него, она уже не могла, хотя и дрожала всем телом пред неминуемой гибелью, предотвратить которую была не в силах.

Иногда, в редкие минуты просветления, припоминая слова Аратова, Розальская спрашивала себя: что в них особенного? Множество мужчин говорили ей то же самое и в несравненно более лестных и страстных выражениях; многих видела она вне себя от любви к ней, бледных от страсти, готовых на все, чтобы обладать ею. Вот, например, сегодня Длусский. От нее зависело, чтобы он, как влюбленный мальчишка, не дожидаясь

благословения родителей и согласия своего могущественного покровителя, связал себя с нею на всю жизнь неразрывными узами. И таких было много, с тех пор как она овдовела. От Аратова же ни разу не слышала она даже признания в любви. Он являлся к ней всегда внезапно и покидал ее, когда она менее всего ожидала этого, не говоря ей, когда к ней вернется. При каждом расставании ей казалось, что они никогда больше не увидятся. Однажды, после довольно продолжительной разлуки, он застал ее в слезах и в тоске по нем и сказал ей с усмешкой: «Не отчаивайся, мало ли что может случиться!» Этого было довольно, чтобы заронить искру надежды в ее сердце, и эта искра мало-помалу разгорелась в убеждение, что он разрушит все преграды между ними и женится на ней. Каждое его слово было для нее полно огромного значения.

С каких пор начал Аратов говорить ей «ты»? Праздный вопрос! Разве она знает, что у него на уме? И разве он когда-нибудь даст себе труд объяснить ей свои намерения и планы? Он взял ее душу и делает с нею все, что хочет.

Почему не берет он ее всю? Разве он не знает, что сопротивляться ему она не станет? А между тем он даже редко целует ее. «Берегу тебя для будущего», — сказал он ей, отвечая на упрек, выразившийся в ее глазах, когда, прильнув губами к ее губам, он тотчас же, как ужаленный, оторвался от них. Что хотел он этим сказать? Какие у него виды на нее? И скоро ли приведет он их в исполнение? Не смела она спросить у него это, хотя и сгорала от желания узнать.

«Осторожнее, сердце мое, мы не одни», — с наслаждением повторяла она слова, не перестававшие звучать в ее ушах, с тех пор как Аратов произнес их, обдавая ее страстным взглядом.

«Если бы он был теперь здесь, мы были бы одни, и никто не видел бы нас! Цецилия предана мне, как собака, и скорее даст себя растерзать на части, чем выдаст меня. Никого бы не пустила она сюда», — думала Юльяния со вздохом.

Как много надо было ей передать ему! Во-первых, она сегодня любит его еще больше, чем вчера… каждый день все больше и больше. Во-вторых, ей очень важно, чтобы он знал, как ей противен Длусский, и что она скорее поступит в монастырь, чем сделается женой этого пана. В-третьих, выслушивая нежности, расточаемые ей посланцем князя Радзивилла, она все время думала об Аратове и представляла себе, какое было бы счастье, если бы вместо Длусского сидел в карете он, ее единственно любимый, и увозил ее на край света.

Вдруг в спальне, перед растворенной дверью которой сидела Юльяния, раздались шаги. Розальская обернулась. Шаги приблизилась, и вошел Аратов. Он был в темном дорожном плаще, в шляпе с пером и в высоких сапогах. Торопливо подошел он к алькову и отдернул драпировку: открылась перемятая постель и подушки, утопавшие в белом батисте и в кружевах.

Как очарованная, смотрела на него Юльяния, не смея ни двинуться, ни вскрикнуть, в страхе, чтобы видение не исчезло, мысленно творя молитву и спрашивая себя, во сне или наяву она это видит. Не успела она решить этот вопрос, как он обернулся, увидал ее и, схватив на руки, понес в спальню, осыпая ее бессчетными поцелуями.

Когда Юльяния очнулась настолько, чтобы мыслить и говорить, Аратов накидывал на себя плащ и брал шляпу.

— Останься… хоть минуту! — чуть слышно проговорила она.

— Нельзя, меня вызвали домой по очень важному делу. Случилась катастрофа.

Мы скоро увидимся, — отрывисто ответил Аратов, нахлобучивая шляпу и поспешно направляясь к двери.

— Какая катастрофа? Кто-нибудь умер? — спросила Юльяния.

Этот вопрос заставил его остановиться, обернуться к ней и уставиться на нее пристальным взглядом. Но его глаза были точно стеклянные от внезапной мысли, сверкнувшей в его уме. Буря, поднявшаяся в его душе, отразилась в стиснутых челюстях, и он сделался неузнаваем. Точно невидимый зверь в нем проснулся и выглянул из глубины его души, и зверь этот был ужасен. К счастью, он тотчас же скрылся.

— Может быть, кто-нибудь и умрет, — произнес Аратов раздумчиво. — Во всяком случае без крови не обойдется. Помнишь, я как-то сказал тебе: «Мало ли что может случиться!»? Ну, кажется, мое предчувствие начинает сбываться. Потерпи еще немножко, ждать уже недолго, развязка близка.

С этими словами он вышел, затворив за собою дверь.

Юльяния хотела бежать за ним, умолять его вернуться, но, увидав себя в зеркале, стоявшем в ногах кровати, застыдилась: пеньюар на ней был весь в клочьях, и только распустившиеся волосы прикрывали наготу ее тела. Трепещущей рукой задернула она полог и спрятала пылающее лицо в подушки.

XIII

Аратов очень торопился домой; однако, как ни сокращал он остановки для ночлега и отдыха лошадей, раньше как к вечеру третьего дня по выезде из Тульчина, он не мог доехать со своей свитой (в числе которой был и тот парень, которого послали к нему с роковым известием из Малявина) до местечка, где надо было в последний раз покормить лошадей и поесть людям до приезда домой.

В этом поселке, бойком торговом центре, его знали хорошо, и едва успел он подъехать к корчме, как под окнами просторной горницы с каменным полом и низким потолком загудела толпа местных жителей, поспешивших сюда в надежде поживиться от богатого помещика. Хозяин корчмы, низко кланяясь и уснащая свое приветствие высокопарными эпитетами, величая Аратова то графом, то князем, тоже назойливо предлагал ему свои услуги:

— Может, его сиятельство желает ужинать? Могу предложить его светлости таких угрей и форелей, каких у самого князя Радзивилла не подают. У поставщика пана Борейки перекупил, точно предчувствовал приезд дорогого гостя. Есть также у меня доброе вино из погреба ясновельможного пана Сапеги, нарочно для вашей милости три бутылки старого венгерского у его поссесора выпросил.

— Выгони из-под окон всю эту сволочь! — прервал его Аратов, опускаясь на диван, обитый потрескавшейся кожей, и протягивая ноги Езебушу, чтобы тот снял с него сапоги и заменил их туфлями, вынутыми из дорожной кисы.

Хозяин поспешно вышел исполнять приказание, и, когда гул голосов удалился, его ухмыляющееся лицо снова появилось в дверях.

— Гони его вон, я спать хочу. Ужина не надо. А вы там поторапливайтесь, чтобы нам засветло пуститься в путь, — и, дав приказание Езебушу, Дмитрий Степанович подложил под голову кожаную подушку, вместе с туфлями вынутую из дорожной кисы, и растянулся на диване.

Езебуш подошел к двери, и принялся энергично выталкивать хозяина корчмы, который упирался, уверяя, что у него есть такое угощение, от которого пан Аратов не откажется.

— Раки крупные, ай какие крупные и хорошие!

— Про каких раков он толкует? Откуда здесь раки? — полюбопытствовал Аратов, знавший, что в пересохшей речонке, орошавшей это местечко, водятся одни только лягушки.

— Из Днепра, ваши русские раки, ваше сиятельство, воробьевские, — поспешил заявить корчмарь, пользуясь удобным случаем снова просунуть голову в дверь, за которую он не переставал цепляться.

Аратов порывистым движением поднял голову с подушки. Спать ему уже не хотелось.