Перед разгромом
Шрифт:
— Ничего лучшего не мог придумать: затея была преглупая, особенно перед сеймом, когда нам нужны все голоса благонамеренных людей, — заметил хозяин.
— Ну, Сокальский за Радзивилла голоса не подаст, у него много причин ненавидеть его.
— А Чарторыских еще больше.
— Не Сапегу же выбирать маршалом!
— Кто говорит про Сапегу? Есть и другие…
— Огинского тоже не надо.
— А того, кто заикнется про Браницкого, мы решили зарубить. Глаза загорались, и голоса звучали все громче и злее. Некоторые из спорящих сорвались с
— За Сокальского я не отвечаю, что же касается Мальчевского, то этот за самого Вельзевула с восторгом подаст голос, чтобы только сделать приятное своим согражданам, — сказал Аратов, так возвышая голос, что спорящие не могли не слышать его. — А за ним многие пойдут. Поляки любят таких молодцов, которые ни перед чем не останавливаются, чтобы поставить на своем.
— Да, да, мы это любим! — поспешили согласиться с ним.
— А как же он так легко отказался от любимой девушки?
— Он и не думал отказываться от нее. За кого вы его принимаете? Я никому не позволю оскорблять моего приятеля, — задорно возразил Аратов. — Мальчевский слишком влюблен в свою невесту, чтобы отказаться от счастья обладать ею; он — такой же поляк, как и все вы, Панове, настоящий рыцарь, никого на свете не боится, и сам дьявол не заставит его отступить! — продолжал он, с возрастающим азартом возвышая голос. — Его могут лишить жизни, но гонора — никогда!
Эта речь всем пришлась по вкусу.
— Вы называли дочь Сокальского невестой Мальчевского. Не рано ли? — с улыбкой спросил воевода Аратова.
— Теперь, пожалуй, это уже и поздно, потому что она несомненно превратилась de facto в его супругу. Я обвенчал их ровно в десять часов, а у вас часы показывают одиннадцать, — указал Аратов на массивные бронзовые часы, украшавшие камин.
— Обвенчались? Но в таком случае вам, значит, удалось похитить ее?
— Опять-таки позволю себе заметить графу, что вы не так выражаетесь: мы ее взяли, но не похитили, — возразил Аратов.
— Перестаньте говорить загадками, милейший! Расскажите, как было дело! Видите, что мы все сгораем от любопытства.
— Извольте. Ровно в девять часов вечера мы приказали нашим людям садиться на коней и, не торопясь, ехать на хутор Баранской, где нам было приготовлено верное убежище до роковой минуты, когда нам надо было бы с гиком, свистом, с поднятыми саблями и заряженными пистолетами ринуться в бой…
— Со спящими? — спросил Залесский, маленький ехидный старикашка, который часто затевал споры с единственной целью наговорить неприятностей своему оппоненту.
— У вас, кажется, пане, наезды днем не делаются, и вам это лучше, чем кому-либо известно, так как вы не ждали солнечного восхода, чтобы зарубить саблями пана Моржевского, — с живостью парировал обидную насмешку Аратов.
— Не отвлекайтесь от рассказа! Прошу, панове, не прерывать! — вмешался в вспыхнувшее
— Отправив людей, мы с Мальчевским сели за стол подкрепитьа перед походом, — продолжал свое повествование Дмитрий Степанович. — И не успели мы раскупорить вторую бутылку, как вбежал дворский с докладом о приезде каких-то людей, желающих видеть пана по важному делу. «Что за люди? Откуда? Гони их вон! Не до них!» — вскрикнул Мальчевский, которому, вы сами понимаете, в эту минуту было не до посторонних людей. А так как и я ему в этом вполне сочувствовал, то тоже крикнул: «Гони их вон! вон! вон!» Но тут в столовую вбежал крестьянский хлопчик в мохнатой меховой шапке и в сапогах выше колен; его уже выгнать было невозможно.
— Почему же? — полюбопытствовал один из слушателей.
— Потому, пане, что при ближайшем осмотре этот хлопчик оказался Эльжуней Сокальской.
Это заявление было так неожиданно, что присутствующие несколько мгновений пребывали в недоумении, а затем, поняв, в чем дело, разразились громким смехом.
— Так она сама к нему прибежала, не дожидаясь похищения? — воскликнул воевода. — Отлично!
— Не прибежала, а важно приехала в фуре на волах.
— Ай да девка!
— Умна, должна быть. От больших неприятностей спасла родителя и жениха с приятелями. Мальчевского можно поздравить с такой супругой. Вы говорите, что они уже обвенчаны? Но как успели вы это так скоро устроить?
— О, я им долго раздумывать не дал: приказал заложить карету и повез их в Ябковское, к ксендзу.
— Так в хлопском платье и повенчали ее?
— За кого вы нас принимаете, пане, чтобы мы так нескладно поступили с девицей, доверившейся нашей чести? Нет, нет, мы тотчас занялись ее туалетом и нарядили ее.
— Во что же? Мальчевский живет один, при нем нет ни матери, ни сестер, откуда же взялись у него женские наряды? — спросил паи Старчевский.
— Какой вы недогадливый, пане! Вот и ваша милость, да и пан Глинский, и пан Сементковский, насколько мне известно, семьей еще не обзавелись, а неужто у вас в доме не найдется приличного дамского наряда в случае такой крайности, как та, что нам сегодня представилась? Прекрасные пани и к вам приезжают в гости и, наверное, остаются ночевать, когда найдет гроза, например, или раньше времени наступит темнота и опасно пускаться в путь до утра. Есть между ними легкомысленные и забывчивые, особенно, когда хозяин любезен и красив.
— Понимаем, понимаем! — раздалось со всех сторон.
Политика была забыта, и когда воевода предложил Аратову отвести его в танцевальный зал, разговор в кабинете продолжался на тему любовных похождений.
— Бал у нас в полном разгаре и до ужина остается еще часа два, но я боюсь, что вам уже не достать дамы на мазурку, — сказал пан Салезий, проходя с Аратовым по портретной галерее, куда ясно доносились звуки оркестра.
— Надеюсь, что меня не постигнет такое несчастье, — возразил с самодовольной улыбкой Дмитрий Степанович.