Перед лицом Родины

Петров-Бирюк Дмитрий Ильич

— Истинный господь, правда! — соглашалась другие. Но это была ложь. Каждый из них, этих богатых казаков, завидовал Василию Петровичу и втайне мечтал о такой машине. И будь на месте старика Ермакова (имея в виду заслуги детей перед революцией), каждый из них, не задумываясь, приобрел бы трактор. Пользу от него все понимали.

Один лишь Силантий Дубровин, всю гражданскую войну провоевавший против белых в рядах Конной Армии, надеясь на свои заслуги перед Советской властью, намеревался тоже поехать в Ростов добывать себе

«стального жеребца», как он говорил.

Среди же станичной бедноты весть эта была вопринята не совсем доброжелательно.

— Видали вы его! — говорили многие. — Кулак новый возрождается…

— Это он, братцы, за спиной своих детей орудует. Думает, ежели они у него с орденами, так ему все дозволено.

— Что же Прохор Васильевич глядит? Какой же он опосля этого красный генерал, ежели своему родному отцу укорот не сделает…

Все в станице знали, что Василий Петрович всю свою жизнь прожил крепким середняком, никогда не прибегал к наемному труду, обходился в работе своей семьей — и вдруг трактор! Да трактор-то еще так-сяк, это полбеды. А главная беда в том, что, приобретая трактор, Ермаков начал скупать земельные наделы у соседей, запахивал их, засевал. Выходит, он действительно задумал богатеть.

Особенно негодовал председатель стансовета Сазон Меркулов, хотя при народе об этом он помалкивал.

— Ты, Конон Никонович, послухай меня, что я тебе скажу, — горячась, говорил он наедине своему другу Незовибатько. — Куда это гоже? В кулаки ведь подался? Надобно написать Прохору Васильевичу. Друзяк ведь он мой старый. Нельзя допускать этого.

— Ты что думаешь, он не знает об этом?

— А может быть, и не знает…

Незовибатько некоторое время молчал, попыхивая цигаркой.

— Ну что, Конон, молчишь? Ай тебе до этого дела нет? Писать письмо иль на надо?

— Обождем, — буркнул Незовибатько, — не пиши. Не тревожь Прохора Васильевича. Он, брат, зараз большими делами занимается. А то заморочишь ему голову. Мы сами тут как-нибудь разберемся. Поговорю с Василием Петровичем сам…

Среди станичной бедноты находились и такие, которые ластились к Василию Петровичу, заискивали перед ним и рассказывали ему обо всем, что говорилось в станице. Василий Петрович, слушая все эти разговоры, лишь посмеивался.

— Да шут их дери, — говорил он, — нехай говорят. Поговорят — и перестанут. Ведь на то он и язык-то людям дан, чтобы, значит, брехать им. Чудаки! Это ж они из зависти. На чужое добро у них глаза разбегаются. Как это в пословице-то говорится: не вылакает собака реки, так она всю ночь стоит над ней да лает. Начхал я на всех… Супротивного власти я ничего не делаю. Зараз же но-ова-ая эко-оно-омическая политика, — нараспев произносил он. — Не зря ее придумали. Стало быть, богатей — и все!.. Разрешается.

Наступила осень. Потянулись длинные вечера. Управившись с делами по дому, напоив скотину и наметав ей

на ночь корму, станичники направлялись на огонек в станичную избу-читальню, которой ведала недавно присланная из Ростова молоденькая, тоненькая, розовощекая и светлокудрая комсомолка Тоня Милованова.

В избе-читальне вечерами было интересно. Здесь читались разные лекции, молодежь устраивала спевки. Сюда приходили не только молодые парни и девчата, но тянулись и пожилые казаки и казачки.

Приходили иногда в читальню и станичные власти. Как-то выступил Сазон Меркулов, рассказал собравшимся о советском строительстве. Хоть немного и путаный был этот доклад, но его выслушали с большим интересом.

Заглядывал сюда и секретарь станичной партоорганизации Конон Незовибатько. Его всегда обступал народ, засыпал разными вопросами. Незовибатько, человек бывалый, из донбасских шахтеров, повидавший на своем веку немало; он любил почитать газету, журнал, книгу. О прочитанном и пережитом им самим он, случалось, и другим рассказывал, хотя вообще-то человек он был замкнутый и молчаливый.

В гражданскую войну Незовибатько служил в буденновской кавалерийской части вместе с Сазоном Меркуловым. И вот, когда наступил долгожданный конец — отгремели кровопролитные сражения и конников Буденного стали распускать по домам. Конон Незовибатько задумался, загрустил: куда идти?.. Ведь он безродный, у него ни дома, ни семьи. Рос с детском приюте, а воспитывался на шахте. Для него Сазон Меркулов был родным, очень близким человеком. Вместе ведь и в партию вступали… Там, под Варшавой, где дрались с белополяками.

Сазон Меркулов, получив проездные документы до станции, подошел к своему другу и спросил его дрогнувшим голосом:

— Ну что же, будем прощаться, а?

На глазах Конона сверкнули слезинки.

— Друг мой! — вскрикнул Сазон, обнимая Конона. — Да ты что? Поедем к нам, в станицу. Поживешь у меня, обглядимся, оженим тебя на доброй казачке. Подберем такую голубку, черноокую да голосистую. Будет тебя песнями забавлять.

— Тож скажешь… — усмехнулся Конон. — А как с работой?

— А что работа? Без нее не останешься. Поехали, а?..

— Поехали, — просветлел Незовибатько. — Что было, видали, а что будет — побачим. У меня, брат, руки твердые, — потряс он огромными кулаками. — Могу стать и ковалем. Це дило мне знакомо…

Вот таким-то образом и попал донской шахтер в казачью станицу.

До сих пор он пока не женился — невесты не мог подыскать подходящей. И кузнецом тоже не стал. Вскоре после приезда станичные коммунисты избрали Незовибатько руководителем своей партийной организации.

Обязанности свои Незовибатько выполнял добросовестно, умело. Всегда общался с народом, терпеливо выслушивал жалобы, справедливо решал спорные вопросы. Народ его полюбил, и он стал пользоваться большим авторитетом.