Паутина долга
Шрифт:
Проявленная мной вежливость вызвала у красавицы чувство, похожее на растерянность:
— Я... должна сесть?
— Вовсе нет, но мне было бы приятно видеть вас в кресле. Вы согласитесь меня порадовать?
Пухлые губы приоткрылись, снова прижались друг к другу.
— Я сяду.
— Разумеется.
Она опускалась на подушку кресла так осторожно, словно та была утыкана иголками. Чего-то боится? Надеюсь, не меня? Не хотелось бы стать причиной её заикания.
— Вы хотели со мной поговорить?
— Да.
Новая волна молчания и умоляющий взгляд.
— Я слушаю.
Ни
Присаживаюсь на корточки напротив глашатая и смотрю на неё снизу вверх: говорят, это помогает успокоить собеседника и внушить ему уверенность. В его же силах.
— Я не собираюсь вас обижать, hevary. Ни в коем разе. Что бы вы ни сказали. Но поскольку у нас маловато времени, прошу: собирайте всю вашу смелость в кулачок и начинайте.
И правда, помогло:
— Вы... Я хотела... Я хочу просить вас: не сердитесь на Риш!
Сдвигаю брови:
— С чего бы мне сердиться? Так, прибью в тёмном углу, если удастся, а сердиться...
Дурацкая попытка пошутить привела к появлению слёз, похожих на жемчужинки в уголках глаз, а красавица затряслась, как в лихорадке, и, видимо, стараясь справиться с дрожью, вцепилась своими пальцами в мои:
— Я прошу вас! Умоляю! Именами всех богов и демонов! Простите её!
Первый миг прикосновения не принёс ничего, но на следующем вдохе я почувствовал холод. Не ледяной и не обжигающий, но более подходящий мёртвому телу, нежели живому, и с трудом удержался, чтобы не отдёрнуть руки.
— Успокойтесь! Это была шутка. Всего лишь шутка. Я не сержусь. Наверное, следовало бы, но... Не буду.
— Вы обещаете не причинять Риш зла?
— Если она не причинит зло мне или моим близким. Настоящее зло, имею в виду, а не глупую месть оскорблённого воображения.
Глашатай ничего не поняла в моих словах, но тон голоса оказал своё воздействие: женщина перестала дрожать. Рук, правда, не убрала, заставляя меня мёрзнуть.
— Она не будет ничего такого делать. Не будет. Если я попрошу.
— Тогда вам лучше поскорее это сделать, иначе у вашей... возлюбленной со временем могут возникнуть большие неприятности. И не только благодаря мне: сомневаюсь, что с другими людьми Ришиан ведёт себя дружелюбнее.
— Моя сестра всегда была такой. И останется до самой смерти, которой совсем недолго ждать.
Любой другой человек на месте пепельноволосой красавицы вложил бы в подобную фразу торжественную печаль или искреннюю скорбь — смотря по обстоятельствам, но её голос не был окрашен ни одним оттенком перечисленных чувств. Так ученик вслух читает опостылевшую хронику: знает до последней буковки и даже не в силах уже ненавидеть наизусть заученный текст.
Стойте-ка... Сестра? Разве такое возможно? Или это просто фигура речи? В конце концов, они могут быть сводными и... Бред. У гаккара не может быть сестёр и братьев. Собственно, и детей быть не может, потому что...
— Вы росли вместе?
— Мы родились из одного чрева.
Если бы у меня были короткие волосы, они встали бы дыбом, но, слава богам, обошлось: только пошевелились немножко — от капелек пота, мгновенно выступивших на коже.
Женщина заметила моё остолбенение и поспешила
— Тот человек, что принимал роды, тоже удивился, как нам потом рассказывали... Нас не должно было быть двое, это правда. Но так случилось. Говорят, что мы были соединены вместе... вот здесь, — её правая ладонь, наконец-то, оставив в покое мою руку, легла на талию.
Бедные дети... В чём вы провинились перед миром, если он оказался к вам так жесток?
— Риш всегда была сильной и крепкой, а я слабенькой, поэтому она меня защищает. И всем говорит, что мы любим друг друга. Ей не нравится, когда на меня обращают внимание мужчины.
Любит или нет, от истины никуда не деться: на такую красоту всегда найдётся похотливый взгляд. И вряд ли закусившего удила сластолюбца остановит мнимая влюблённость двух женщин. Разве что, напугает одна из них.
— Поэтому вы целовались?
— Целовались? — В тёмно-синих глазах отразилось недоумение. — Ах, вы говорите о... Нет, мы делаем так каждый день, утром и вечером, потому что если Риш не поделится со мной дыханием, я заболею и умру. Об этом предупреждал тот человек, что приходил к нам, пока мы не выросли.
— Тот человек? У него есть имя?
— Его все называли Заклинателем.
Так я и думал. Куда ж без давних родственничков? Но какая мерзкая картинка вырисовывается...
Гаккар — существо во многом искусственное и, строго говоря, нежизнеспособное, точнее, в первых своих образцах являлось таковым, что, разумеется, не устраивало борцов с магами, собственно, и обратившихся к Заклинателям Хаоса с означенным заказом. Поэтому было решено проводить изменения не на уже сформировавшемся взрослом человеке, а на зародыше, находящемся ещё в материнской утробе. Стоит сказать, что для женщин, вынашивающих гаккаров, никакой опасности не было. Кроме душевного потрясения и возможного сумасшествия после того, как ребёнок появлялся на свет, потому что рождаются убийцы магов страшненькими. То бишь, в своей боевой форме — покрытые чешуёй, поджарые, с подёрнутыми третьим веком глазами и вдавленным носом (он кажется таковым, потому что хрящ нарастает только со временем). Ах да, забыл добавить: со ртом, полным ядовитой влаги. Ядовитой, кстати, для всех без исключения. Это магов она убивает, а простых смертных парализует на некоторое время и может оставить ожоги, причём не на поверхности кожи, а под ней. Неприятный, в общем, ребёночек появляется на свет.
Как человеческое дитя становится чудовищем? Без особенных затруднений для Заклинателя. Всё, что требуется, это задать растущей жизни нужное направление, изменив местоположение зерна Хаоса в живом, но пока ещё податливом теле. Как правило, в ущерб определённым качествам, к примеру, долголетию. А способности к деторождению и зачатию гаккаров не лишают нарочно: часть тех органов, что должны принимать участие в создании жизни, рассыпается прахом, удобряющим почву для произрастания других, не свойственных человеческому телу, но потребных убийце магов. Жестоко? Наверное. Может быть. Но то были жестокие времена, времена войн за мир, в котором можно будет жить, не опасаясь за себя и близких больше необходимого.