Пастор
Шрифт:
Он всё ещё выглядел растерянным:
— Тебя расстроило именно это? Не то, что у меня есть сведения, которые могут разрушить твою жизнь? Не то, что я неизбежно покину этот город с Поппи рядом со мной?
— Ты настолько уверен в этом исходе, — сказал я, заставляя себя забыть образ Стерлинга, обладающего Поппи. — Но ты забыл, что он не имеет ничего общего с тобой или со мной — это её выбор.
Стерлинг пожал плечами, словно я либо нарочно притворялся тупым, либо умышленно вёл себя благородно, и у него больше не было времени на это.
— Так в чём же суть дела? — спросил я, складывая фотографии в конверт.
— Пардон?
—
Я бросил фотографии на скамью рядом со мной и, скрестив руки, выпрямился. Мне было отрадно видеть, что Стерлинг тоже выпрямился, будто был недоволен дополнительным дюймом, который я имел против него (в росте, я имею виду. [Хотя это действительно ужасно, но грубой части меня было до смешного приятно узнать, что у Поппи я был самым большим]).
— Да. Ну, вот оно, Отец, — он произнёс слово «отец» так, словно оно было в кавычках (я позволил себе ещё одну короткую фантазию, где впечатываю свой кулак в его глазницу): — Я хочу, чтобы Поппи поехала со мной домой в Нью-Йорк. Хочу, чтобы она была моей.
— Несмотря на то, что ты женат.
Он снова одарил меня тем взглядом, слегка недоверчивым и как бы вопрошающим: «Ты идиот?» — и тот бы меня побеспокоил, если бы не моё моральное превосходство в этом соревновании. За исключением… На самом деле я не мог претендовать сейчас на какой-либо уровень моральных ценностей, высший или низший, так? Эта мысль безмерно угнетала меня.
К счастью, Стерлинг ничего не заметил и продолжил:
— Да, несмотря на то, что я женат. Брак не является таинством в моей семье: это списание налогов. И у меня нет никаких намерений заключать больше правовых соглашений, чем я хочу от своей жизни. Я никогда не любил жену, и она чувствует то же самое по отношению ко мне.
— Но ты любишь Поппи?
Стерлинг поджал губы.
— Любовь и желание по существу являются одним и тем же, — объяснил он. — Не то чтобы такой человек, как ты, знал это.
— По крайней мере, я уважаю твою честность, — ответил я. — Ты не лжёшь себе и, полагаю, не станешь лгать ей.
Неожиданный комплимент, казалось, удивил его, но он быстро пришёл в себя.
— Поппи не волнуется об этом настолько, насколько — как она сама думает — должна делать это, — сказал он мне. — Ты можешь питать иллюзии, что Поппи не вернётся со мной, раз я её не люблю, но она не ты. Она знает числа, смысл, закладные. Я предложу ту валюту, которая ей знакома: деньги, похоть и безопасность — и именно поэтому выиграю.
Я подумал о плачущей в исповедальне Поппи; о том моменте, когда мы стояли вместе в святилище, купаясь в Божьем присутствии. Она была не просто электронной таблицей с раздвинутыми ногами, и Стерлинг идиот, если он вырос с ней и умудрился пропустить все те глубоко духовные и эмоциональные грани Поппи Дэнфорс.
— Она намного больше, чем это.
— Как мило. Действительно мило, — Стерлинг снова надел очки. — И просто чтобы ты знал: ты гораздо меньше того, на что я рассчитывал. Я пришёл сюда, ожидая увидеть Александра Борджиа (прим.: Александр VI Борджиа вошёл в мировую историю как самый развратный и аморальный первосвященник среди безнравственных пап-меценатов XVI века), а вместо этого нашёл Артура Димсдейла (прим.: герой романа «Алая буква» американского писателя Натаниеля Готорна — молодой, но очень одарённый и уже
— Это не борьба, — произнёс я. — Это личность.
— Это всего лишь женщина, Отец, — Стерлинг сверкнул широкой белозубой усмешкой. — Скоро станет моей женщиной.
Я не ответил, хотя каждая нервная клетка так и кричала: «Ты ошибаешься, ты ошибаешься, ты ошибаешься». Вместо этого я попросту наблюдал, как он бросил мне вызов, а затем, засунув руки в карманы, легко зашагал вниз по проходу, будто ничего в этом мире его не заботило.
ГЛАВА 19.
Различие между завистью и ревностью тонко, но ощутимо, если однажды вы познаете вкус и очертание обеих. Ревность хочет то, что имеет кто-то другой, например, похожие на соседские автомобиль или дом. (Или хочет быть мужчиной, владеющим сердцем своей девушки, а не каким-то мудаком, родившимся с серебряной ложкой во рту*, у которого наверняка есть выдвижной ящик для всех его запонок.) (прим.: в оригинале WASP-y asshole, где WASP, White Anglo-Saxon Protestant, — это самое привилегированное, влиятельное и богатое меньшинство в США, это люди, родившиеся с серебряной ложкой во рту, получившие всё с самого рождения и вступившие в защищённый, чистый, белый мир. Они наследуют богатство, живут в исторических домах, особо одеваются, знают своих предков (изображения которых висят по стенам) на сотни лет назад, их высокий досуг — охота на лис, конная езда и тому подобные светские забавы в своём кругу, очень-очень закрытом.)
Зависть же ненавидит тот факт, что у кого-то есть то, чего нет у тебя; и такая ненависть проявляется в жажде искромсать шины своего соседа, потому что он не заслуживает грёбаный BMW и все, чёрт побери, об этом знают; но, если ты не можешь иметь это, ужасно несправедливо, что он получает желаемое.
Стерлинг попал в последнюю категорию. Дело не в том, что он непременно желал Поппи, не так, как, вероятно, хотел получить другие блага: новый летний дом, новую яхту или новый зажим для галстука. Но мысль о ком-то ещё, кто обладает ею, сжирала его изнутри, будто ненасытный паразит одержимости проникал в его нутро.
Сегодня у меня было достаточно времени для размышлений, потому что Поппи, видимо, пропала без вести. Сначала, после ухода Стерлинга, я пытался сохранять спокойствие, расхаживая в своём офисе и звоня ей, а затем посылая текстовые сообщения; конверт из манильской бумаги прожигал дыру в моём столе подобно алой букве (прим.: в вышеупомянутом романе «Алая буква» главная героиня всю жизнь обязана носить на одежде вышитую алыми нитками букву «А», что означает адюльтер). Что ей сказать, если она снимет трубку? Я бы просто сообщил ей, что Стерлинг нанёс мне визит, и ох, он, оказывается, следил за нами и ещё, кстати, шантажировал меня, чтобы я тебя отпустил, — абсолютно нормальная пятница, не хочешь посмотреть Netflix сегодня вечером?