Пастор
Шрифт:
— Трахни меня так, как будто ты хочешь, чтобы я была твоей.
Её слова потянули за ту ленту, что подёргивалась у моего сердца, — я зажмурился. Я без труда мог трахать её таким образом, потому что хотел, чтобы она навсегда стала моей. Мы знали друг друга лишь шесть недель, но я желал провести с ней остаток всей своей жизни.
Я был таким глупцом.
Я притянул её ближе, вбиваясь в узкое отверстие снова и снова, наблюдая за её достижением вершины и пиком, тогда как Поппи продолжала умолять меня сделать её своей, и как она могла
Как только оба достигли кульминации, мы посмотрели друг на друга, и всё успокоение, какое мне удавалось поддерживать, исчезло в одно мгновение. Я поднялся, чтобы взять влажное полотенце, а когда вернулся, Поппи задумчиво наблюдала за мной.
— Тайлер?
— Да? — я сел на кровать и принялся очищать её.
— Не знаю, как долго смогу выносить это.
Я замер.
— Что ты имеешь в виду?
— Ты знаешь, что я имею в виду, — ответила она, и в её словах слышалась дрожь. — Я хочу быть с тобой. Я хочу заявить права на тебя. Я влюблена в тебя, Тайлер, и тот факт, что у нас нет никакого будущего, убивает меня.
Я закончил её вытирать, пока думал над ответом, и отшвырнул использованное полотенце на соседний стул.
— Я не знаю, как выглядит будущее, — сказал я наконец. — Только знаю, что люблю тебя… Но также люблю свою работу и свою жизнь. Поппи, то, что у меня есть здесь… Это больше, чем просто милосердие или молитвы. Это жизненный путь. Я решил посвятить всю свою жизнь моему Богу, каждую минуту дня, и не знаю, смогу ли существовать без этого.
Мы оба избегали того факта, что прошлые несколько минут едва ли были прожиты для Бога, они были для нас, нас одних.
— Думаешь, я не знаю этого? — произнесла она, приняв сидячее положение. Она не потрудилась прикрыться простынёй, и я заставил себя отвести взгляд от этих дерзких сисек, чтобы можно было сосредоточиться на её словах. — Это всё, о чём я думаю. Я не могу заставить тебя отказаться от этого — вижу, что ты это любишь. Чёрт, за это я и люблю тебя. Что ты страстный, дающий и религиозный, что ты посвятил свою жизнь Богу. Но я переживаю, — и теперь там появились настоящие слёзы, — что взамен ты откажешься от меня.
— Нет, — прошептал я. — Не поступай так с собой.
Но я не сказал ей того, что она хотела услышать. Не знал, откажусь от неё или нет, потому что это убивало меня, но и возможность разоблачения и потери всего, за что я боролся, убивало меня тоже.
Я мог видеть тот момент, когда Поппи осознала: я не собирался говорить ей, что мы будем вместе; прежде чем мне удалось произнести ещё что-то — не знаю что именно, но хоть что-нибудь — она легла обратно и повернулась на бок так, что мне была видна лишь её спина.
—
Она даже знала правильное слово… Она занималась исследованиями. Это порадовало меня и в то же время опечалило.
— Я никогда не смогу ненавидеть тебя.
— Правда? Даже если поставлю тебя перед выбором: я или твой Бог?
Блядь, это удар под дых.
— Это ещё не всё, Поппи. Не делай этого.
Она вздохнула, причём так, что обычно предвещало резкий ответ, но затем, казалось, замерла. Вместо этого Поппи произнесла:
— Ты должен пойти домой. Скоро рассвет.
Её напряжённый голос убивал меня. Я хотел успокоить её, обнять её, трахать её. Почему мы должны были говорить об этих ужасных вещах, когда могли бы продолжать и дальше притворятся?
— Поппи…
— Увидимся позже, Тайлер.
Её ответ был безусловным, как и любое стоп-слово. Меня отвергли.
Я шёл через туманный парк, руки в карманах, а плечи сгорблены из-за ночной прохлады сентября, пытался молиться, но только для того, чтобы собрать все обрывки мыслей воедино.
«Она хочет жить полной жизнью», — про себя сказал я Богу. Она хотела жизнь с браком и детишками; жизнь, в которой любовь могла бы присутствовать так же, как и работа, семья и друзья; жизнь, где ей нет нужды скрываться. И кто мог винить её?
«Что мне делать?»
Бог не ответил. Вероятно, потому, что я нарушил свою священную клятву служить Ему, осквернил Его церковь всевозможными способами и неоднократно совершал перечень грехов, о которых едва сожалел, ибо был слишком увлечён. Я сделал идола из Поппи Дэнфорс и теперь буду пожинать плоды того, что оказался изолирован от Бога.
«Покаяться. Я должен покаяться».
Но больше не видеть Поппи… Даже сама мысль об этом проделывала дыру прямо в моей груди.
Я поднялся по ступенькам и, подойдя к задней двери пасторского домика, побрёл через свою кухню в голубоватом свете раннего рассвета. У меня ещё оставалось несколько часов для сна, прежде чем мне нужно будет вставать к утренней мессе, и я надеялся, что утром что-нибудь изменится, что дальнейшие шаги будут понятными, но знал: этого не произойдёт, и мысль об этом была невероятно удручающей.
— Долгая ночка?
Я практически получил сердечный приступ.
В полутьме в моей гостиной сидела Милли, одетая в подходящий тренировочный костюм.