Пастор
Шрифт:
Эм…
Мои кишки завязались узлом от тревоги. Хоть и знал, что это невозможно, я не мог не беспокоиться, что каким-то образом он являлся следствием знания правды Джорданом и Милли, что он здесь, чтобы в итоге подёргать за те ниточки, которые распутают мою жизнь.
Мужчина развернулся на каблуках, вставая со мной лицом к лицу.
— Я хотел бы знать размер и облик своего конкурента.
— Конкурента?
— За Поппи, конечно.
Моему мозгу потребовалось всего мгновение, чтобы сообразить, переоценить эту встречу и понять, что я разговаривал со Стерлингом Хаверфордом III. Чтобы оценить его тело (в хорошей форме, чёрт возьми этого парня), одежду (дорогую,
Стерлингу только и нужно было это ничтожное мгновение, чтобы почувствовать своё превосходство. Его рот скривился в презрительной усмешке: едва различимой, чтобы быть проигнорированной, но достаточно очевидной, чтобы в точности продемонстрировать, какого рода конкуренцию он имел в виду.
Тем не менее я не был идиотом, что бы там Стерлинг себе не думал, и я, конечно, не собирался оправдывать его ожидания в отношении моей реакции.
— Боюсь, ты ошибаешься, — ответил я, награждая его спокойной улыбкой. — Нет никакой конкуренции. Мисс Дэнфорс уделила внимание моей церкви, и она заинтересована в последующем наставлении перехода в неё, но это всё, на что наша дружба распространяется.
Я почти ненавидел то, насколько легко ложь срывалась с моего языка, ведь раньше гордился тем, что не прибегал к ней, но теперь существовало множество всего, чем я больше не мог гордиться. И в этот момент речь шла не о морали, а о выживании.
Стерлинг вскинул бровь.
— Так вот как это будет, — он сунул руки в карманы, всё в его позе кричало о залах заседаний, яхтах и надменности.
«Хороший парень Тайлер, будь славным парнем Тайлером, — твердил я себе. — А ещё лучше, будь Отцом Беллом». Отец Белл не ревновал к этому человеку, не завидовал его привлекательности, дорогой одежде и притязаниям на Поппи. Отца Белла не заботила словесная перепалка с незнакомцем, и он, конечно, не будет заниматься чем-то таким варварским, как борьба за взрослую женщину, которая была способна сама сделать собственный выбор и проявить свою силу.
Я прислонился к скамье и послал ему ещё одну улыбку, зная, что моя поза выражала непринуждённый контроль и будничное дружелюбие, а также напоминала ему, что я был столь же высок и строен, как и он.
— Прости, но не думаю, что понимаю тебя, — ответил я в итоге. — Как я уже говорил, нет никакой конкуренции.
Он воспринял мои слова иначе:
— Тебе так хочется думать, не так ли? — Стерлинг ещё раз окинул меня взглядом, а потом, казалось, изменил тактику, опёршись на скамью и скрестив руки. — Она рассказывала обо мне? — спросил он. — Уверен, что да. Исповедь — это ведь католическая хрень, правильно? Она упоминала меня в своих исповедях?
— Я не вправе…
Он взмахнул рукой, и его обручальное кольцо сверкнуло на коже.
— Правильно. Конечно же. Ну, может, после всего она не хотела раскрывать определённые подробности обо мне. Сколько раз я мог довести её до оргазма. Насколько громко она кричала моё
Лишь годы выработанного сострадания и самодисциплины сдерживали меня от удара кулаком прямо в классическую квадратную челюсть этого парня. Не только из ревности, но и в равной степени из-за мужской потребности защитить достоинство Поппи и удержать её от альтернативы быть связанной с этим мудаком.
«Она не нуждается в твоей защите её чести», — сказал мне Феминистический Союзник Тайлер. Но обычному Тайлеру ирландско-американского происхождения, тому, который наслаждался сексом, и виски, и отборным матом на футбольных матчах, было плевать. Не имело значения, если она нуждалась во мне, и не имело значения, что я не имел прав на неё, — Вселенная пошатнулась из-за мудачества парня, а мой кулак чесался от желания исправить это.
— Задело за живое? — спросил Стерлинг, насмехаясь.
— Я считаю Поппи одной из своей паствы, — произнёс я, склоняя голову в согласии. К счастью, мой голос не выдал ничего, кроме лёгкого неодобрения. — Мне больно слышать, когда о любом из них отзываются неуважительно.
— Ох, конечно же, — прокомментировал Стерлинг. — И я восхищаюсь, как ты предан своей истории. Я человек, соответствующий себе, — он вытащил конверт из внутреннего кармана своего пиджака и вручил его мне. — Тем не менее я также состоятельный человек, и поэтому мы можем забыть первоначальное позёрство и приступить к сути дела.
Я смотрел на него, разматывая шнурок в верхней части конверта, и достал оттуда большие глянцевые фотографии. Часть меня переживала, что на них запечатлены он и Поппи, ещё одно доказательство их прошлого, расстраивающего меня, но нет. Нет, это было гораздо, гораздо хуже.
Широкоплечий мужчина ночью пересекает небольшой парк. Тот же человек у тёмной садовой калитки. Кадр целующихся у кухонного окна мужчины и женщины.
Я выдохнул.
Там не было наготы, слава Богу, — ничего греховней поцелуя, но это не имело значения, потому что на них всех запечатлено несомненно моё лицо, и этого оказалось достаточно. В действительности этого было более чем достаточно: фотографии влекли за собой осуждение.
— И будь уверен, у меня есть цифровые копии, — бодро заявил Стерлинг. — Так что смело забирай их. В качестве сувенира.
— Ты нас преследовал, — произнёс я.
— Я говорил тебе, что являюсь состоятельным человеком. Когда Поппи продолжила отказываться отвечать на мои звонки, даже после того, как я сказал, что приеду к ней, я начал задаваться вопросом, не встретила ли она кого-то другого. Поэтому я решил всё выяснить. Поскольку она не согласилась — пока — на моё предложение, я не возражал, если бы она трахала кого-нибудь. Но влюбиться в другого мужчину… Ну, я знаю Поппи и знаю, какого рода препоны это создаст.
— Ты преследовал нас, — повторил я. — Ты хоть слышишь себя? Это безумие.
Стерлинг казался сбитым с толку:
— Почему?
— Потому что, — ответил я, гнев взял надо мной верх, и мои слова звучали напряжённо и натянуто, — люди не преследуют других людей. Особенно экс-подружек. Это является домогательством — это действительно юридическое определение домогательства. Меня не волнует, что ты богат и можешь заплатить кому угодно, чтобы сделать всё за тебя, — это та же самая чертовщина.