Пастор
Шрифт:
Конечно же, не могла. Она была настолько выше этой жизни. Может ли она увидеть это в себе? Может ли почувствовать, даже не видя этого? Потому что я едва её знал, но даже это мне не помешало, чтобы увидеть, насколько она была замечательной и доброй женщиной, которая не может жить без смысла. Она бы просто не нашла этого, оставшись на сцене Дартмута.
— Моё сердце было разбито после Стерлинга, да, — продолжила она, всё ещё разглядывая свои руки, — но также я горевала над тем… Какой была тогда, а затем решила, что с меня хватит. Я взяла фальшивый диплом, который
— Это смелый поступок, — прокомментировал я. Кто был этот Стерлинг, о котором она упоминала? Её бывший парень? Большая любовь? Он должен быть полным идиотом, раз оставил Поппи.
— Смелый или глупый, — засмеялась она. — Я отказалась от целой жизни образования, очень дорогого образования. Полагаю, мои родители были в шоке от такого поступка.
— Ты полагаешь?
Она вздохнула:
— Я никогда после этого с ними не разговаривала. До сих пор не могу. Прошло уже три года, но я знаю, что они всё ещё в ярости…
— Ну, ты не знаешь этого наверняка.
— Ты не понимаешь, — ответила она, её слова были резки, но тон был дружелюбный. — Ради всего святого, ты пастор. Держу пари, твои родители были в восторге, когда ты рассказал им об этом.
Я упёр свой взгляд в пол.
— Вообще-то моя мама плакала после того, как я ей рассказал, а отец не разговаривал со мной шесть месяцев. Они даже не пришли на моё рукоположение (прим.: в общехристианском использовании — посвящение человека, наделяющее его дарами и правом совершать таинства и обряды), — мне не хотелось об этом вспоминать.
Когда я осмелился посмотреть на неё, то увидел, как её губы сжались в тонкую линию.
— Это ужасно. Звучит так, словно они подражают моим родителям.
— Моя сестра… — тут же себя одёрнул. Я много раз говорил о Лиззи в проповедях, в небольших группах, на консультациях. Но почему-то рассказывать Поппи о её смерти казалось более интимным, чем я предполагал. — Она терпела домогательства нашего местного священника в течение многих лет. Мы никогда даже не догадывались, не подозревали…
Поппи положила свою руку на мою. Ирония её утешения была в том, что я воспринимаю это не так, как нужно, но всё же мне было хорошо от такого прикосновения. Это чувствовалось хорошо. Ведь тогда не было никого, кто бы мог меня утешить в тот ужасный день; мы все горевали поодиночке. Не было никого, кто бы мог просто выслушать мои страдания. Мне необходимо это и сейчас.
— Она совершила самоубийство, когда ей было девятнадцать, — продолжил я, когда Поппи сжала мою руку ещё сильнее
Я тяжело вздохнул, сделав паузу на мгновение, потому что невозможно было не почувствовать этих двух драконов злости внутри меня, будоражащих кровь. Моя ярость была настолько глубока, когда я вспоминал об этом человеке, что был готов пойти на убийство; независимо от того, сколько бы раз я ни молился, таким образом спасая себя от ненависти, сколько бы раз ни заставлял себя повторять, представляя его лицо, что «я прощаю тебя, я прощаю тебя», гнев никуда не уходил. Боль оставалась.
Всё-таки после того, как я смог взять себя в руки, продолжил рассказ:
— Другие семьи в приходе (точно не знаю, то ли они не могли в это поверить, то ли настолько доверяли ему) винили Лиззи в том, что она была жертвой, что ей хватило наглости оставить записку с подробностями того, что случилось, и с кем случилось. Нас проигнорировали другие священники, они не захотели быть на погребении моей сестры, потому что считали её ненормальной. Вся моя семья после этого перестала ходить в церковь, а мой отец и братья потеряли веру в Бога. Только моя мама всё ещё верит, но она никогда не вернётся. Иногда она даже приходит сюда навестить меня, но после похорон Лиз мама больше не была в церкви.
— Но ты ведь здесь, — обратила внимание Поппи. — Ты продолжаешь верить.
Её рука так и осталась лежать на моей. От этого жеста воздух в офисе словно стал теплее.
— Не верил в него в течение долгого времени, — признался я.
Мы сидели так долгое время, вспоминая о мёртвой девочке, неодобрении родителей и о трагедиях, которые пахли словно старые листья в лесу.
— Ну, — начала она, — полагаю, ты знаешь, что это такое, когда твои родители не одобряют что-то.
Мне удалось выдавить улыбку, когда она убрала свою руку.
— Что ты делала после того, как оставила Дартмут? — спросил я, пытаясь сменить тему на что-то другое, где не будет Лиззи, боли и её смерти.
— Ну, — сказала она, ёрзая в кресле. — Многое. Дело в том, что я бы сумела найти хорошую работу в экономической сфере, использовав свой диплом MBA, но как я могла быть уверена, что они хотели множество моих стажировок высшего качества и мою дорогую степень, а не Дэнфорс в своём офисе? После проведённых шести месяцев в Нью-Йоркском офисе, чувствуя, как меня преследует «ДЭНФОРС», я всё оставила и поехала в Нью-Гемпшир, больше мне не хотелось никуда бежать. Вот так я оказалась в Канзас-Сити.
Она тяжело вздохнула. Я ждал.
— Никогда не рассчитывала, что пойду в клуб, — сказала она наконец-то, её голос стал на октаву ниже. — Думала, что буду делать какую-то небольшую некоммерческую работу, или, возможно, принимать заказы. Но я услышала от бармена, что есть такой частный клуб, куда может попасть не каждый. И они ищут девушек. Девушек, которые выглядят дорого.
— Как ты?
Поппи не обиделась. Она, наоборот, засмеялась, от её хриплого смеха у меня каждый раз сводило живот, вот что это со мной делала.