Парцифаль
Шрифт:
На это есть поэт другой. 47
Его ученым внемля строчкам,
Готов бежать я, как нагой,
Прикрывшись фиговым листочком...
III
Весьма прискорбно, господа,
Что среди женщин иногда
Нам попадаются особы,
От чьей неверности и злобы
Мы терпим много разных бед.
В их душах женственности нет,
Они коварны
Жестокосердны и сварливы,
47
На это есть поэт другой. – Здесь Вольфрам намекает на немецкого поэта Гартмана фон Ауэ (он. 1170-1210), который в своих произведениях (например, в «Ивэйне» и «Бедном Генрихе») пишет о своем пристрастии к книгам.
Но так же, как и всех других,
Мы числим женщинами их,
Иного не найдя названья...
Сии ужасные созданья
Порой страшнее сатаны...
На вид все женщины равны,
И голоса у них прелестны.
Однако, признаюсь вам честно,
Что, если бы достало сил,
Я женский пол бы поделил
На две различных половины.
Одни, как ангелы, невинны,
Смиренны, женственны, верны,
Другие – в помыслах черны,
В них фальшь гнездится и зловредность...
Вот говорят: ужасна бедность.
Но той великая хвала,
Что выбрать бедность предпочла
Во имя верности священной,
Не осквернив себя изменой.
Ну, кто из нас в расцвете лет
Решился бы покинуть свет,
Презреть несметные богатства,
Страшась греха и святотатства,
Земную власть с себя сложить,
Чтоб только Господу служить
И заслужить прощенье Бога?..
Увы, средь нас совсем не много
Столь праведных мужей и жен,
Чем я безмерно удручен...
Но Герцелойда порешила
(Ей Совесть эту мысль внушила),
Вкушая божью благодать,
Покинуть трон, корону снять
И скипетр свой сложить могучий,
Чтоб удалиться в лес дремучий...
Печали ей не превозмочь.
Ей все равно: что день, что ночь.
Столь сердце скорбью истомилось,
Что солнце для нее затмилось.
Тоскою скованную грудь,
Увы, не оживят ничуть
Ни луговых цветов цветенье,
Ни соловьев ночное пенье.
В лесу приют она нашла.
С ней горстка подданных ушла,
И, повелительнице внемля,
Они возделывали землю,
Большие корчевали пни...
Так потекли за днями дни.
У ней одна забота ныне:
О мальчике своем, о сыне
Хлопочет любящая мать.
И вот она велит созвать
Всех взрослых жителей селенья
И говорит без промедленья:
"Постигнет смертный приговор
Тех, кто затеет
При нашем сыне дорогом
О рыцарях или о том,
Как совершаются турниры.
Я родила его для мира,
И чтоб не сделалась беда,
Он знать не должен никогда
О страшных рыцарских забавах
И о сражениях кровавых".
Умолкли все, боясь угроз...
А королевский мальчик рос
В своем глухом уединенье,
Вдали от рыцарских забав,
Ни разу так и не узнав,
Какого он происхожденья.
Из королевских игр одна
Была ему разрешена:
К лесным прислушиваясь звукам,
Бродил он с самодельным луком,
И, натянувши тетиву,
Пускал он стрелы в синеву,
Где резвые кружились птахи...
Но как-то раз он замер в страхе!
Была им птица сражена.
О, горе! Только что она
Так безмятежно песни пела -
И вдруг навек оцепенела.
Навзрыд ребенок зарыдал.
Как на себе он кудри рвал!
Как горевал и убивался!..
Он был красив, высок и прям,
Он, крепкий телом, по утрам
В ручье студеном умывался.
Он никаких не знал забот.
Но мальчик, выросший на воле,
Рыдал, бывало, в сладкой боли,
Едва лишь птица запоет.
Необычайное томленье
В нем вызывало птичье пенье.
В слезах он к матери бежит.
Он весь трепещет, весь дрожит.
Мать к сердцу прижимает сына;
"Скажи, в чем слез твоих причина?
С кем на лужайке ты играл?.."
Молчит – как в рот воды набрал
(С детьми случается такое...).
Мать не могла найти покоя
До той поры, покуда тайна
Вдруг не открылась ей случайно.
Она приметила, что сын
Гуляет по лесу один.
И только птицу он заслышит,
Волненье грудь его колышет,
Стремится ввысь его душа.
И, птичьим пеньем пораженный,
Стоит он, как завороженный,
И внемлет, внемлет, не дыша.
Полна отчаянья и гнева,
Повелевает королева,
Созвав крестьян своих и слуг,
Переловить лесных пичуг,
Их без разбора уничтожить,
Чтоб сына не могли тревожить.
Спешат крестьяне вместе с дворней,
Да птицы были попроворней,
Вспорхнули с веточек они -
Поди попробуй догони!..
Так многие спастись успели
И снова весело запели.
Тут мальчик матери сказал:
"Кто бедных птичек наказал?
(Ручьями слезы побежали.)
Вели, чтоб их не обижали!"
Сказала мать, целуя сына:
"Знай, перед Богом я повинна
И плачу, блажь свою кляня.
Ах, почему из-за меня
Должны умолкнуть божьи птицы?
Нет, это вновь не повторится.