Парадиз
Шрифт:
Она вбежала в кабинет, смеясь и прижимая к груди пеструю охапку папок, файлов. И два букета: тюльпанов и хризантем. Мимоходом, едва глянув на столпившихся у стола Дебольского мужчин, кивнула.
И развела руки.
Ей не нужно было поворачивать голову, чтобы знать, что их тут же подхватит образовавшийся рядом Волков. Неловко, заминая хрустнувшие фольгой цветы и будто ненароком коснувшись гладкой переливчатой ткани юбки, пышными оборками топорщившейся вокруг бедер. Почти пав перед ней на колени.
И на
— Он от нее в штаны спускает, — тихо бросил он. Так, что и губы на самурайском лице почти не дрогнули.
А вслух прочитал:
— Дымное исчадье полнолунья,
Белый мрамор в сумраке аллей,
Роковая девочка, плясунья,
Лучшая из всех камей.
От таких и погибали люди,
За такой Чингиз послал посла,
И такая на кровавом блюде
Голову Крестителя несла[1].
Почти то же самое, но поэтично. Кто бы подумал, что Антон-сан знает наизусть стихи.
Зарайская подняла голову, и взгляд ее глаз цвета воды остановился на лице тайм-менеджера. На несколько секунд лицо ее стало внимательным и задумчивым. А потом она, откинув голову, звонко расхохоталась, и отзвук этого смеха зазвенел под потолком.
— О чем разговариваете? — Зарайская любопытно тряхнула головой, благодарно мазнула кончиками пальцев по плечу восторженно-немого Волкова, замершего в неловкой позе с прижатыми к животу папками, смятыми букетами. И повернулась к столу Дебольского — волосы ее легко скользнули по плечу Волковского пиджака.
— Ваше-то какое дело? — неожиданно громко — тонко и сварливо — бросил вдруг Попов. По правде говоря, о нем все забыли. Он стоял за спинами, его никто не замечал. А Иван зло сжал губы, и на лбу его выступила испарина: — У вас свои дела. Занимайтесь ими.
Получилось грубо — весьма.
И деликатный Антон-сан поспешил на выручку:
— О гадком, — с усмешкой перебил он.
Зарайская, сделала вид, что ничего не заметила. Улыбаясь, она танцующей походкой подбежала к столу Дебольского. Мимоходом глянула на большие бело-пластмассовые часы на узком запястье, подтянулась и села на столешницу. Мужчин обдало ароматом духов:
— А именно? — спросила она, переводя взгляд с одного на другого. И не смотря ни на кого конкретно.
— Да о деньгах. — По флегматичному лицу безэмоционального тайм-менеджера нельзя было догадаться о том, что уже само слово это вызывает острую зубную боль.
— О том, кому собирать, — пояснил Дебольский в ответ на ее недоуменный взгляд.
— А зачем их собирать? — Зарайская склонила голову набок, уперев подбородок в острое плечо, и волосы ее рассыпались по спине.
Мужчины переглянулись с тоской и пониманием.
О, эти корпоративы!
Ничего не было гаже в работе отдела тренинга персонала компании «ЛотосКосметикс», чем организация корпоративов.
Организация мероприятий была общей душевной болью. Если что-то и сплачивало этот разнородный, безразличный друг к другу коллектив — так это ненависть к корпоративам.
И самым гадким, презираемым и нежеланным делом было — отвечать за бабки.
Тому, на кого падал этот злосчастный жребий (а каждый пытался всеми правдами и неправдами от него откреститься), перечисляли на карту деньги. На организацию мероприятия на без малого двести человек. За каждую копейку которых потом предстояло давать отчет.
И все бы ничего, если бы оплачивать приходилось только официальные затраты вроде ресторана. Но культмассовая программа, или «тусовка», как презрительно называли ее тренеры, по большей части шла «карманом». Без кассы и чека.
Чеки приходилось делать на трассе. В одной из тех неприметных будок, возле которых на куске фанеры химическим карандашом была намалевана вызывающе-завуалированная буква «Ч».
Но это бы еще полбеды. Черт с ним, кое-как сляпать авансовые отчеты мог каждый. Самая суть — изюм из булки — состояла в другом. А именно в том, что часть затрат — главную и сакральную ее фракцию: алкоголь, — фирма не оплачивала. На него деньги нужно было собирать с самого контингента. То есть де-факто компания мучила работников принудительным мероприятием, на которое еще и требовала скидываться. Плезир от «Лотос-Косметикс»: изнасилование за ваши деньги.
Хотя Дебольский знал, что где-то треть персонала с удовольствием отдала бы в два раза больше, лишь бы вообще никуда не ходить.
И вся эта почетная обязанность возлагалась на плечи одного-единственного «ответственного за бабло».
Что значило: обойти все три этажа центрального офиса, явиться поочередно к каждому начальнику отдела. Поставить в известность о крепостной повинности, составить списки. И долго, нудно и планомерно отслеживать: кто сдавал, кто не сдавал. Чувствуя себя чем-то средним между секретарем партхоза и побирушкой с городской паперти.
А ведь непременно найдется пара-тройка человек, которые категорически откажутся платить. И еще с десяток тех, кто раз шесть или восемь «не успеет» или «забудет», и их нужно беспардонно, душевынимающе теребить.
В целом занятие это считалось самым мерзким, гадким и отвратительным из всего мерзкого гадкого и отвратительного, что мог предоставить корпоратив «ЛотосКосметикс».
— «Неприятно» — не то слово. — И Дебольский уже хотел напомнить Антону-сан, что очередность — и надо и совесть иметь.