Пара Нага

Роуз Аллегра

Его кольца слегка сжимаются вокруг меня — признание без слов. Его язык мягко касается моей метки присвоения, пробуя истинность моего заявления в биохимии, которая никогда не лжет.

— Я знаю, — просто говорит он, и в этих двух слогах кроется понимание, выходящее за рамки того, что может адекватно выразить словарный запас любого из видов.

Погружаясь в сон, чувствуя, как чешуйчатые узоры мягко пульсируют под моей кожей в унисон с движениями гибридной жизни, растущей внутри меня, я признаю сложную истину, которой избегала. То, что началось как насильственное присвоение, развилось через плен и исследовательское партнерство, разбилось

вдребезги через эвакуацию и потерю, а затем было заново выстроено через осознанный выбор, превратилось в связь, которую я никогда не считала возможной.

Не идеально. Не на равных. Но по-настоящему. И каким-то непостижимым образом — моё.

Глава 23

ВОЗВРАЩЕНИЕ СОПРОТИВЛЕНИЯ

Есть особого рода ирония в том, что мой первый выход в высшее общество нагов совпал с днем, когда меня попытались убить. На седьмом месяце беременности тем, что Сопротивление теперь называет «мерзостью», я стала ходячей и говорящей рекламой успешной интеграции человека и нага. Опасный прецедент, судя по всему.

Медицинский симпозиум Новой Офидии раскинулся на территории того, что когда-то было университетским городком. Его колониальная архитектура теперь задрапирована живыми украшениями, которые предпочитают наги: биолюминесцентные лианы вырисовывают изящные узоры на каменных фасадах, а цветы, повышающие влажность, выпускают едва заметные облака спор, мерцающие в искусственных сумерках. Красиво, если только игнорировать тот факт, что они фактически терраформировали человеческую цивилизацию, сделав ее более подходящей для своих чешуйчатых нужд.

— Ты выглядишь… напряженной, — замечает Неззар, когда мы приближаемся к центральному залу. Его массивная фигура скользит рядом с моей с той сверхъестественной грацией, от которой у меня всё еще екает в животе — ощущения, которые я отказываюсь анализировать.

— Да неужели? И что меня выдало? Учащенное сердцебиение? Стрессовые феромоны? Или просто общая аура «беременной человеческой омеги, которую собираются выставить напоказ перед толпой высших хищников»?

Его чешуя смещается узорами, которые, как я выучила, означают веселье.

— Всё вышеперечисленное, плюс специфический скачок кортизола каждый раз, когда кто-то смотрит на тебя в упор.

Проклятые чувства, обостренные ядом. От него теперь ничего не скроешь — он способен определить мое эмоциональное состояние точнее, чем любое психиатрическое обследование.

— Эта презентация важна, — напоминает он мне, понижая голос, чтобы нас не услышали другие исследователи-наги, проходящие в здание. — Протоколы, которые мы разработали, могут произвести революцию в выживаемости гибридов на всех территориях Праймов.

— Я знаю. — Моя рука автоматически ложится на живот, где чешуйчатые узоры заметно пульсируют под кожей — теперь это не просто пигментация, а реальные текстурные изменения, повторяющие пути основных кровеносных сосудов. Гибридный ребенок внутри меня изменил мою биологию так,

что это приводит в восторг меня-ученую и в то же время глубоко тревожит меня-человека. — Но от этого не менее дико быть Экспонатом А в категории «Посмотрите, как успешно мы теперь можем их разводить».

— Ты не экспонат. — Внезапная резкость в его тоне удивляет меня. — Ты — основной исследователь, чья работа сделала этот прогресс возможным.

Эта поправка должна была бы прозвучать покровительственно — похититель притворяется, что у его пленницы есть право голоса, — но за этими словами стоит искреннее уважение, к которому я уже успела невольно привыкнуть. По меркам нагов это практически феминистская декларация.

Внутри зала нас проводят в специальную зону ожидания рядом с трибуной. Пространство было модифицировано для моего комфорта с тем вниманием к деталям, которое так свойственно Неззару: уровень влажности точно выверен, чтобы удовлетворить и физиологию нага, и потребности беременной женщины; системы терморегуляции создают микроклимат, меняющийся по мере нашего передвижения. Маленькие уступки, благодаря которым я чувствую себя одновременно и окруженной заботой, и еще более глубоко присвоенной.

— Старейшина Ксилема представит исследование, — объясняет Неззар, укладывая кольца в формальную конфигурацию для презентаций. — Затем я изложу теоретическую базу, прежде чем ты представишь саму методологию.

Тот факт, что я вообще выступаю, беспрецедентен. Присвоенные омеги обычно не занимают центральное место на крупных научных симпозиумах. Им вообще не полагается научного признания, кроме как «успешно выношенное гибридное потомство». Решение Совета представить мою работу — это значительный отход от стандартных протоколов Завоевания, сдвиг, вызывающий во мне одновременно и надежду, и тревогу.

Пока аудитория заполняется слушателями, мои обостренные чувства каталогизируют химические сигнатуры вокруг: сотни нагов из разных территорий, каждый несет в себе тонкие молекулярные маркеры, раскрывающие происхождение, статус и цели. Большинство определяются как исследователи или медики — их биохимия указывает на интеллектуальное любопытство, а не на конкурентную агрессию.

Но вон там, на периферии… что-то не сходится.

Запаховая сигнатура, содержащая химические подавители, предназначенные для маскировки человеческих феромонов. Три отчетливых паттерна, движущихся размеренной походкой тех, кто старается не привлекать внимания. Они рассредоточены в толпе, но их движения скоординированы.

Годы работы в Сопротивлении научили меня распознавать тактику проникновения. Месяцы усиления ядом сделали невозможным игнорирование химических улик.

— Что-то не так, — шепчу я Неззару, мой голос едва слышен на фоне гула толпы. — Трое людей с подавителями армейского образца. Позиции у северо-восточного входа, западной стены и южного выхода.

Его реакция мгновенна, но контролируема — никакой явной тревоги, лишь едва заметное изменение позы, сигнализирующее любому нагу о готовности к бою. — Ты уверена?