Пара Нага

Роуз Аллегра

— Что ты имеешь в виду?

Вместо ответа его кольца меняют мое положение с головокружительной скоростью. Я оказываюсь подвешенной прямо над его лицом, бедра широко разведены двумя мощными кольцами, которые без усилий удерживают меня на весу. В этой позе я полностью открыта, мои самые интимные части находятся всего в паре дюймов от его рта.

— Я имею в виду это, — рычит он, и его раздвоенный язык вытягивается на всю свою невероятную длину.

Первое же прикосновение этого специфического органа к моей сверхчувствительной плоти вырывает из моего горла потрясенный вскрик. В отличие от

человеческой анатомии, его язык движется с независимой точностью: раздвоенные кончики разделялись, чтобы одновременно исследовать разные участки: один описывал круги у моего входа, в то время как другой с сокрушительной точностью проходился по моему набухшему бутону.

— Ох, блядь, — выдыхаю я, руки бесполезно хватаются за его чешую, пока удовольствие пронзает меня насквозь. Текстура не похожа ни на что, что я испытывала раньше — не гладкая, а слегка шероховатая, покрытая особыми сенсорными органами, которые создают трение на моей пропитанной смазкой плоти.

— Осторожнее с выражениями, ученая, — мурлычет он мне в лоно, и вибрация его голоса добавляет еще один слой ощущений. — Хотя мне и вправду нравится слышать, какие примитивные реакции я могу вытянуть из этого блестящего ума.

Его язык проникает глубже, входя в меня с поразительной ловкостью. Он движется внутри так, что это бросает вызов анатомическим возможностям — изгибается, проворачивается, достигая мест, которых не смог бы коснуться ни один человеческий язык. Раздвоенный кончик стимулирует разные точки одновременно, каким-то образом находя нервные узлы, о существовании которых я и не подозревала.

Больше всего пугает то, что он, кажется, пробует на вкус не только мою физическую оболочку — каждое движение языка посылает волны удовольствия, соответствующие разным химическим сигнатурам моего возбуждения. Он буквально анализирует мою капитуляцию через вкус; научная оценка и первобытный голод, слитые в идеальной интеграции нагов.

— Я чувствую вкус твоей сдачи, — рычит он в самую мою суть, золотистые глаза с хищной концентрацией следят за выражением моего лица. — Химические маркеры твоего подчинения изысканны.

Я должна быть до смерти смущена этой позой, тем, как жадно он меня пожирает, звуками, вырывающимися из моего горла, которые уже даже не кажутся человеческими. Вместо этого я обнаруживаю, что сама двигаюсь навстречу его рту, с бесстыдным энтузиазмом гонясь за удовольствием, которое дарит его чужой язык.

Когда его язык надавливает на особенно чувствительную точку глубоко внутри меня, удовольствие полностью застилает взор белой пеленой. Я кончаю, выкрикивая его имя, а внутренние стенки сжимаются вокруг вторгшегося органа, пока тот продолжает свое неумолимое исследование.

Прежде чем я успеваю прийти в себя, его кольца снова меняют мое положение — на этот раз прямо над его двойными членами. Они выходят из своего защитного чехла, толстые, ребристые и блестящие от выделений яда, ловя сине-зеленый свет палаты гипнотическими узорами. Основания уже демонстрируют зачатки узлов, которые со временем намертво сцепят нас.

— Теперь ты будешь наездницей, — командует он, и его чешуйчатые руки до синяков сжимают мои бедра. — Покажи мне, насколько полно ты сдалась.

Он медленно опускает меня на свои налитые

органы, два кончика с осторожной точностью растягивают мой вход, несмотря на его очевидный, продиктованный гоном голод. Эта полнота изысканна — она отличается от того момента, когда он берет меня сзади или сверху. В этой позе я могу наблюдать, как мое тело каким-то образом вмещает то, что должно быть анатомически невозможным; могу видеть, как его ребристые члены постепенно исчезают внутри меня.

— Посмотри, как идеально ты меня принимаешь, — рычит он, и одна его рука ложится на мой живот, надавливая на заметную выпуклость там, где его эрекция распирает меня изнутри. — Отчаянно нуждаешься в моих членах, заполняющих тебя.

Когда я полностью опустилась, и две его длины до самых оснований скрылись во мне, он дает мне мгновение, чтобы привыкнуть — маленькая любезность, которая говорит о многом: о том, как это присвоение отличается от нашей первой течки. Затем его руки перемещаются к моей груди, чешуйчатые пальцы с безошибочной точностью находят соски.

— Двигайся, — командует он, одновременно сжимая обе вершины с выверенным давлением, которое посылает молнии удовольствия прямо в мою суть. — Покажи мне, как сильно ты хочешь эти члены.

Я дрожа приподнимаюсь, чувствуя, как каждое ребро и текстура трутся о мои внутренние стенки при подъеме. Ощущение настолько интенсивно, что я едва сохраняю координацию, но его руки на моих бедрах направляют мои движения.

— Вот так, — подбадривает он, когда я опускаюсь обратно, снова принимая его до упора. — Бери от меня то, что тебе нужно.

То, что начиналось как неловкое движение, быстро превращается в инстинктивный ритм; биология омеги распознает своего идеального партнера, несмотря на чуждую природу его анатомии. Угол позволяет двум его стволам бить в точки внутри меня, отчего с каждым движением по позвоночнику спиралью взмывает раскаленное удовольствие.

Преимущества его змеиного тела становятся очевидны немедленно: в отличие от человеческого альфы, который был бы ограничен позой, Неззар может толкаться вверх со сверхъестественной силой, даже когда я сверху. Его мощная нижняя часть тела напрягается подо мной, усиливая каждый встречный толчок. Специфическая мускулатура позволяет ему контролировать каждый выпад с пугающей точностью, раз за разом с сокрушительной меткостью попадая в мою самую чувствительную точку.

Словно этой стимуляции было мало, его хвост скользит между нашими телами, и его кончик с безошибочной точностью находит мой чувствительный бутон. Он описывает круги вокруг набухшего пучка нервов в идеальном контрапункте к толчкам его членов внутри меня. Тем временем его руки продолжают безжалостно терзать мою грудь, чешуйчатые пальцы крутят и сжимают соски так, что грань между удовольствием и болью стирается.

Сенсорная перегрузка становится почти невыносимой — меня заполняют, растягивают и стимулируют в трех разных местах одновременно. С каждым толчком мою систему затапливает яд, усиливая каждое ощущение до почти невозможной интенсивности. Цвета рассыпаются призматическими нимбами вокруг нас, запахи кристаллизуются в сложные молекулярные сигнатуры, звуки обретают слои смысла, ранее скрытые от человеческого восприятия.