Пара Нага
Шрифт:
— Посмотрите, как она несется, — говорю я в никуда. В расширенной лаборатории эхом отдаются мягкие звуки текущих исследований: гудение оборудования, шелест чешуи по полу, приглушенные разговоры собранной нами исследовательской группы.
Наша исследовательская группа. Притяжательное местоимение больше не застревает у меня в горле, как раньше.
Талия поворачивает голову на звук моего голоса, и эти необыкновенные глаза — вертикальные зрачки в янтарных радужках — находят меня с сосредоточенностью, которая до сих пор иногда пугает. Она издает
— Она отслеживает твой голос, — говорит Неззар позади меня; его массивная фигура всё еще способна подкрадываться незаметно, несмотря на годы, проведенные вместе. — Посмотри на ее глаза.
И вправду: зрачки Талии расширяются и сужаются, когда она фиксируется на моем местоположении, а узоры чешуи вдоль ее крошечных колец пульсируют слабой биолюминесценцией, когда она узнает меня. Не совсем сверхъестественно, но определенно не стандартное развитие младенца.
— У нее начинают проявляться признаки обеих сенсорных систем, — отмечаю я; научный интерес служит удобным прикрытием для материнской гордости, к которой я всё еще привыкаю. — Ее слух кажется более человеческим, но визуальные реакции — чисто нагские.
— К тому же упрямая, как мать, — добавляет Неззар, и в его голосе слышатся нотки веселья, которые шокировали бы меня в те первые жестокие недели плена.
Специализированная детская, примыкающая к нашим покоям, эволюционировала вместе с ее потребностями — то, что начиналось как тщательно откалиброванный климат-контроль, превратилось в нечто среднее между игровой площадкой и лабораторией. Живые растения обеспечивают комфортный уровень влажности, в то время как специальные датчики регулируют температурные зоны в зависимости от ее гибридной физиологии. Исследовательский центр, окружающий наши личные покои, тоже расширился, вместив растущую команду, изучающую развитие гибридов.
Я до сих пор вздрагиваю, заходя в главный исследовательский центр: власть, которой я обладаю в этом пространстве, представляет собой трансформацию настолько полную по сравнению с моим происхождением пленницы, что иногда это кажется чьей-то чужой жизнью. И наги, и люди-исследователи считаются с моим авторитетом; мое положение зиждется на заслугах, которые выходят за рамки моего юридического статуса присвоенной омеги.
Хотя на бумаге я именно ею и являюсь — законной собственностью Неззара по праву Завоевания. Реальность же оказывается значительно сложнее.
— Совет одобрил твои протоколы испытаний, — говорит Неззар; его рука покоится на моей пояснице в жесте небрежного обладания, от которого я когда-то ощетинилась бы, но который теперь кажется естественным. — Ксилема специально просила, чтобы ты пришла и разъяснила детали.
Я фыркаю.
— Пять лет назад я варила ботаническое оружие против нагов в подпольных лабораториях. Теперь я выступаю перед вашими старейшинами. Забавно, как всё оборачивается.
Его чешуя мерцает от веселья.
— Жизнь принимает неожиданные обороты.
Чешуеподобные узоры на моем собственном торсе слабо пульсируют под лабораторной одеждой —
Большинство утр я по-прежнему провожу мгновение, изучая свое отражение, отслеживая тонкие изменения, которые продолжаются, несмотря на то, что рождение дочери осталось позади. Переливающиеся узоры следуют вдоль моих кровеносных сосудов и нейронных путей, создавая геометрические формы, которые меняются в зависимости от моего эмоционального состояния. Это не покорность омеги и не адаптация пленницы, а эволюционный скачок, позволяющий мне лавировать между мирами.
— Змеиный Совет хочет получить всю нашу документацию по Талии, — продолжает Неззар, и его язык на мгновение мелькает в воздухе, пробуя запах вокруг нашей дочери. — Они думают о внедрении нашего подхода к обучению на других территориях.
Значимость сказанного повисает между нами — невысказанная, но глубокая. То, что начиналось как наше частное исследование — сначала принудительное, затем совместное, а теперь по-настоящему взаимное, — превратилось в методологию, принимаемую на всех территориях нагов. Установленные нами протоколы выходят за рамки потребностей нашей дочери, создавая структуры, которые бросают вызов простой иерархии доминирования, установившейся после Завоевания.
Не равенство — оно остается невозможным в рамках текущих властных структур, — но нечто, приближающееся к подлинному партнерству, признающему взаимную выгоду, а не простое подчинение.
С приближением вечера мы проводим Талию через ее ритуал отхода ко сну — последовательность действий, предназначенную для успокоения ее гибридной нервной системы перед сном. Она всё еще младенец, несмотря на свое ускоренное развитие, и борется со сном с универсальным упрямством годовалых детей во всем мире.
— Ну же, маленькая разбойница, — бормочу я, поднимая ее; крошечные кольца инстинктивно обвиваются вокруг моего запястья. — Пора спать гибридным деткам.
— Не спать, — протестует она с той музыкальностью, которая заставляет даже простое общение младенца звучать потусторонне. У нее еще не так много слов, но «нет», как и ожидалось, было среди первых.
— Спать, — парирую я, укладывая ее в специализированную колыбель — наполовину человеческую кроватку, наполовину нагское гнездо для отдыха. — Даже маленьким ученым нужен отдых.
После трех сказок на ночь и в два раза большего количества колыбельных, чем потребовалось бы человеческому ребенку, она наконец засыпает; ее крошечные кольца всё еще периодически подергиваются во сне. Глядя на то, как она спит, я снова поражаюсь тому, насколько она одновременно обычна и необычайна — ее лицо во сне мирное и человеческое, в то время как узоры чешуи мягко пульсируют вдоль ее змеиной нижней половины.