Пара Нага
Шрифт:
— Не только твои чувства, — говорит Неззар, и его золотистые глаза изучают меня с интенсивностью, превосходящей простое обладание. — Наша связь тоже становится крепче.
К тому времени, когда моя течка спустя несколько дней окончательно стихает, оставляя нас переплетенными в его кольцах, что-то фундаментальное между нами меняется. То, что начиналось как отношения похитителя и пленницы, эволюционировало во что-то, чего ни один из нас до конца не понимает, но оба признают как необратимо изменившееся.
Я провожу пальцами по его чешуе, используя
— Нам нужна новая терминология, — бормочу я, и научная точность возвращается в мой разум, как только дымка течки рассеивается. — Существующего языка недостаточно для того, что произошло между нами.
— Возможно, это нельзя определить ни человеческим, ни нагским словарем, — предполагает он, и его кольца слегка смещаются, чтобы сохранить оптимальный контакт между нами. — Это нужно понимать через прямой опыт.
— Экспериментальный подход, — соглашаюсь я, удивляя саму себя искренней улыбкой. — Хотя размер выборки довольно ограничен.
— Верно, — отвечает он, и в его золотистых глазах теплится нечто, почти похожее на юмор. — Но данные исключительно подробные.
Погружаясь в измученный сон, всё еще окутанная его кольцами, я осознаю правоту его слов. То, что мы разделили за эти дни, выходит за рамки биологической классификации или научных категорий. Когда страх перестал затуманивать мое восприятие, а сопротивление — создавать конфликт между разумом и телом, я открыла для себя измерения опыта, о которых раньше и не помышляла.
Это не свобода в человеческом понимании. И не плен, каким я представляла его раньше. Это нечто совершенно иное — территория, которую ни один из нас не наносил на карту, но на которую оба мы безвозвратно заявили свои права.
Глава 22
НОВОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ, НОВАЯ ЖИЗНЬ
Спустя два месяца после моей осознанной капитуляции — какое клиническое описание для того, чтобы позволить нагу-альфе присвоить себя во время течки — я смотрю на результаты молекулярного сканирования, которые подтверждают то, что мои обостренные чувства уловили еще неделю назад. Данные не лгут, хотя мой мозг все еще пытается убедить меня в обратном. Беременность. Снова.
Я провожу пальцами по голографическому изображению, прослеживая характерные химические маркеры, указывающие на успешную имплантацию. Эмбриональное развитие уже демонстрирует ускоренные темпы роста, и на этот раз гибридная генетика проявляет себя с поразительной стабильностью. Но не научные последствия заставили меня застыть на месте, слегка дрожа рукой на поверхности сканера.
А полное отсутствие негодования.
Где ярость? Ощущение насилия? Феминистское возмущение тем, что меня свели к роли инкубатора? Вместо этого в груди разливается странное, тревожное тепло, подобно какому-то эмоциональному вьюну, задушившему ту самую реакцию ужаса, которую мне следовало бы испытывать.
— Значит, подтвердилось? — Голос
— Ты и так знал, — говорю я; это не вопрос, а констатация факта. Его хемосенсорные способности должны были уловить изменения в моем запахе задолго до любого сканера. — Ты просто ждал, пока я сама это осознаю.
Чешуя на его плечах слегка мерцает — аналог пожатия плечами у нагов.
— Я хотел, чтобы ты открыла это сама. Научное подтверждение часто дает… ясность.
Типично. Раздражающе вдумчиво. До безумия понимающе. Было гораздо проще, когда он был всего лишь чудовищным похитителем.
— Я испытываю неадекватные эмоциональные реакции, — признаюсь я, снова поворачиваясь к сканеру. Научная терминология почему-то облегчает признание, дистанцируя меня от пугающего тепла, всё еще разливающегося в груди.
— Неадекватные? — Одна чешуйчатая бровь приподнимается, и его золотистые глаза с вертикальными зрачками изучают меня с обезоруживающей интенсивностью.
— Я должна быть в ужасе. Злиться. Планировать очередной побег. — Мой смех звучит натянуто даже для моих собственных ушей. — Вместо этого я рассчитываю оптимальные пищевые добавки для развития гибридного эмбриона и гадаю, проявятся ли узоры чешуи на тех же участках, что и в прошлый раз.
Неззар приближается, его кольца скользят по полу лаборатории почти бесшумно.
— Почему эти реакции должны быть неадекватными? — Его искренне любопытный тон сбивает меня с толку. — Они кажутся вполне логичными, учитывая твою научную натуру и наши эволюционировавшие обстоятельства.
Наши эволюционировавшие обстоятельства. Какое клиническое описание для той причудливой территории, которую мы теперь занимаем — это уже не отношения похитителя и пленницы в традиционном смысле, но и ничего даже близко похожего на обычное партнерство.
— Потому что это… — я неопределенно указываю на свой всё еще плоский живот, — …началось с силы. С присвоения, которое я не выбирала. С беременности, которая была твоим биологическим императивом, а не моей репродуктивной автономией. — Заученные аргументы кажутся пустыми, словно реплики из сценария, в который я больше не верю до конца.
Его язык мелькает в воздухе, пробуя мою эмоциональную сигнатуру. То, что он улавливает, заставляет его чешую смещаться узорами, которые, как я узнала, указывают скорее на сложные чувства, чем на простое доминирование или собственничество.
— Начало не диктует весь сюжет, — говорит он спустя мгновение, протягивая чешуйчатую руку и удерживая ее над моим животом, не касаясь, ожидая разрешения. — Истоки важны, но эволюция важнее.
Я ловлю себя на том, что сама тянусь к его прикосновению, позволяя его ладони лечь туда, где растет наш ребенок. Его кожа прохладнее моей, чешуя гладко прилегает к моей разгоряченной плоти. Когда его глаза встречаются с моими, в них читается нечто большее, чем ожидаемое собственничество альфы — искреннее изумление, отражающее то самое смущающее тепло, что всё еще разливается у меня в груди.