Пансионат «Мирамар»

Махфуз Нагиб

Постучавшись, вошла мадам. Остановилась, глядя на меня, а я тяжело, с трудом приподнялся, опершись о спинку кровати.

— Вот она расплата за пьянство. — Мадам опустилась в кресло. Наши глаза встретились, и она улыбнулась: — Ты довольно сильный, но для выпивки слабоват…

Я поднял глаза к потолку, расписанному ангелами.

— Я сожалею, — пробормотал я и, помолчав, добавил: — Нужно извиниться перед Зухрой. Извинитесь за меня, а потом я сам это сделаю.

— Хорошо, но обещай мне вести

себя как следует.

Через некоторое время Зухра простила меня.

Но всякая связь между мной и Сарханом прекратилась. Не буду отрицать, это было мне неприятно. Теперь уж и вовсе не с кем было поговорить. Что касается Майсура Бахи, то я его почти не знал. Наше общение ограничивалось лишь несколькими ничего не значащими словами, которыми мы обменивались за завтраком. Я презирал его замкнутость, тщеславие, изнеженность и дешевую внешнюю благопристойность. Как-то я слышал его по радио. Его голос показался мне таким же фальшивым, как он сам. Примечательно, что у него ни с кем, кроме клоуна от журналистики, не установилось дружеских отношений — факт, укрепивший меня в мысли, что старый холостяк — бывший педераст.

* * *

Лучше мне не выходить из комнаты! Однако там что-то происходит. В комнате Бухейри?! Точно. Перебранка… нет, ссора… даже драка… между Ромео Бухейри и Джульеттой Бухейри. Что же это значит? Может, она требует, чтобы он исправил свою ошибку? Или он хотел ускользнуть, как уже проделал это с Сафией? Дело становится интересным, однако все же лучше не выходить. Фрикико, будь внимательным и пользуйся чудесным мгновением.

Послышался звенящий голос:

— Я свободен!.. Женюсь на ком хочу… женюсь на Алие!

— Что? Алия! Учительница! Ты уже успел побывать у них в доме? Переметнулся от ученицы к учительнице?

Слушай, Фрикико. Какой чудесный день для Александрии! За здравствует революция! Да здравствуют июльские декреты! О, еще голоса: мадам… а вот и доблестный диктор — наконец-то он снизошел до суетных дел. Он, без сомнения, найдет решение этой деревенской проблемы. Да здравствуют сражения! Фрикико, надо двигать туда. Как бы не упустить момент.

Второй раз я услышал о происшедшем в изложении мадам.

— Я выгнала его, — сказала она в заключение. — Не следовало ему жить среди нас ни дня!

Я похвалил ее за решительность и спросил про Зухру.

— Заперлась в своей комнате и лежит, — сказала она вздохнув.

Да, старая история, но повторяющаяся, как времена года. Ну что ж, поздравим Бухейри с изгнанием. Получил повышение на пятый этаж. Никто не знает, где он закончит свой путь.

Мадам сказала мне:

— Хозяин «Мирамара» серьезно думает продать его…

— Я готов переговорить с ним, — ответил я и вышел из пансионата с горячим желанием прочесать Александрию

вдоль и поперек.

Фрикико… не упрекай меня.

* * *

Я впервые видел ее такой подавленной. Поникли яркие краски, потеряли блеск и красоту медовые глаза. Она принесла мне чай и хотела сразу уйти. Я попросил ее остаться. Ветер бушевал за окном. В комнате было мрачно.

— Зухра, в мире полно подлости, по немало и хорошего…

По ее виду было непонятно, слушает ли она меня.

— Вот посмотри, например, как было со мной. Когда мне стало тошно жить у моих родных в Танте, я сбежал в Александрию.

На ее лице не отразилось ни проблеска интереса.

— Я говорю тебе, что ни грусть, ни радость не может длиться вечно. Человек должен найти свой путь. А если судьба заведет его в тупик…

— У меня все в порядке. Я не жалею ни о чем.

— Но ты грустишь, Зухра. Я тебя понимаю. Только нельзя все время думать об этом. Давай поговорим о твоем будущем.

Ей было очень трудно сдерживать рыдания.

— Слушай меня внимательно, Зухра. У меня есть к тебе предложение. Не решай ничего сразу сейчас, подумай не спеша. — Подождав немного, я продолжал: — В скором времени у меня будет свое дело, и тогда, если ты захочешь, я смогу дать тебе приличную должность!

В ее глазах промелькнуло недоверие.

— Здесь неподходящее для тебя место. Порядочная девушка среди всевозможных любителей поразвлечься. Разве не так?

Она не слышала ни слова из всего, что я ей сказал. Это было совершенно очевидно.

— У меня ты будешь в безопасности. Работа честная, жизнь прекрасная.

Она что-то пробормотала, взяла поднос и ушла.

Меня охватила досада — я злился и на нее и на самого себя.

* * *

Я провел вечер среди бледно-красных стен «Жанфуаза». Сафия пригласила меня провести ночь у нее, и я согласился — к этому времени я был уже достаточно пьян. Я поведал ей о своих заботах. Когда я стал рассказывать о своем проекте, она вдруг воскликнула:

— Тебе везет! — и, зажигая сигарету, пояснила: — «Жанфуаз». Хозяин хочет продать его.

— Но это казино уж очень убого, — я еле ворочал языком.

— А ты подумай, в каком прекрасном месте оно расположено. Можно организовать всякие увеселения, хорошую кухню.

Она убедила меня, что казино приносит значительный доход даже в таком состоянии, и предсказала ему большой успех в будущем, если его подновить.

— Ты из народа, — говорила она, — и полиция примет это в расчет, а у меня есть большой опыт. Летний сезон будет нам обеспечен, остальная часть года также будет прибыльна за счет ливийцев: они столько денег получают за свою нефть, что им их девать некуда.