Пансионат «Мирамар»
Шрифт:
Вернулась Зухра с сумкой, набитой продуктами. В городе полно женщин, но эта девушка волнует мою кровь.
Фрикико… не упрекай меня.
— Ты наконец влюбился?
— Не знаю… Не любовь и не страсть. Однако она превосходная, девушка… и я хочу жениться…
— Во всяком случае, ты — парень, какого пожелает любая девушка.
Вечер, когда по радио передают концерт Умы Кальсум, всегда бывает оживленным, даже в пансионате «Мирамар». Мы ели, пили, смеялись, обсуждали различные проблемы, в том числе и политические. Амер Вагди разошелся и сыпал героическими историями,
— А ты, Зухра, любишь революцию?
— Ах, — воскликнула мадам, — посмотри только на картинку, которая висит в ее комнате!
Надо ли понимать это как разрешение проникнуть в ее комнату? Несмотря на то что виски создало в холле атмосферу согласия и дружбы, я чувствовал, что это ненадолго. Невозможна настоящая дружба между мной и Сарханом или Мансуром. Эти мимолетные приятельские отношения уйдут так же, как ушла девушка, с которой я познакомился в буфете кинотеатра «Метро». Я сказал себе, что мне необходимо найти дело, в которое я мог бы вложить свою энергию и заполнить время, иначе я совершу какую-нибудь глупость или даже преступление. Вполне допустимо также, что я навечно останусь холостяком, чтобы второй раз не выслушивать, как мне скажут «нет», и потому что в нашем развивающемся обществе не существует девушки, подходящей для меня. Или начну считать, что все женщины — это мой гарем, включая и прекрасную служанку, которую я поселю в моей будущей квартире. Служанка вроде Зухры, да и сама Зухра, будет рада и признательна мне за это. Ведь она овладеет искусством вести дом, к тому же ей не придется испытывать тяготы беременности, родов и воспитания детей. Она красива, а ее низкое происхождение приучит ее терпеть мои прихоти и бесконечные увлечения. Следовательно, жизнь вполне сносна, несмотря ни на что, и обещает немало удовольствий.
Сархан был большой мастер рассказывать анекдоты — мы покатывались со смеху.
Слушайте… читайте… это смертный приговор… Неужели англичане будут сидеть сложа руки, пока коммунисты не уничтожат нас?!
Начался концерт. Все стали слушать. Я могу воспринять лишь одну или две мелодии, а потом меня охватывает рассеянность и скука. И вот они сходят с ума от пения, а я скучаю в одиночестве. Больше всего меня удивляет, что мадам тоже любит Умм Кальсум, как и другие. Вероятно, заметив мое недоумение, она сказала:
— Я всегда слушаю ее.
Талаба Марзук внимательно слушал певицу, затем наклонился ко мне и прошептал на ухо:
— Слава аллаху, что они не конфисковали мои уши!
Что касается клоуна от журналистики, то он закрыл глаза и погрузился в слушание — или в спячку. Я перевел взгляд на Зухру, сидевшую на своем стуле возле ширмы. Действительно, красива, но слушает ли она? О чем думает? Какие мысли владеют ею? Внезапно она встала и пошла во внутренние комнаты. Все сидели, опьяненные пением. Я поднялся и направился в ванную, чтобы встретить ее но дороге. Я поиграл ее косами и прошептал:
— Нет ничего
Она отстранилась от меня. Я хотел прижать ее к груди, но не решился, натолкнувшись на холодный предупреждающий взгляд.
— Я так долго ждал тебя, Зухра!
Она вернулась в холл. Хорошо же. В нашей усадьбе в Танте таких, как ты, десятки. Ты что, не видишь, что ты мне нужна? Или считаешь, что я недостоин тебя, ты, коровий помет?!
Я прошел на свое место. Бурные восторги пением, которого я не слушал, усиливали мое раздражение. Мне захотелось бросить им в лицо все, что я о них думаю, чтобы быть правдивым с самим собой хоть раз в жизни, но я не сделал этого. В перерыве, когда все разошлись, я покинул пансионат.
Я погнал машину в район Клеопатры. Дул холодный порывистый ветер, но я не чувствовал его, разгоряченный алкоголем. Я подъехал к дому бандерши-мальтийки, у которой не раз бывал летом. Она удивилась, увидев меня за полночь и в такое отвратительное время года.
— В доме никого нет, кроме меня, — сказала она. — Да и пригласить я сейчас никого не могу.
Она стояла передо мной в ночной рубашке, пятидесятилетняя располневшая вдова, еще не утратившая женственности, с легким пушком над верхней губой. Я втолкнул ее в комнату.
— Что ты! Я не готова… — бормотала она изумленно.
— Не имеет значения, — смеялся я. — Ничто не имеет значения.
Следующий час мы провели в болтовне на разные темы, и в частности говорили о моих планах в Александрии.
— Многие сейчас свертывают свои дела и убегают, — сказала она.
— Я не буду основывать компанию или строить завод, — сказал я, позевывая.
— Значит, тебе надо перекупить заведение у какого-нибудь уезжающего иностранца.
— Неплохая идея. Но я должен сначала все как следует изучить.
Когда я ехал обратно, хлынул проливной дождь. Я с трудом различал дорогу, хотя «дворники» работали безостановочно. Я был очень недоволен собой — ведь столько времени растрачиваю понапрасну.
Прелестна, несмотря на кухонный запах, прелестна.
— Два кусочка сахару, пожалуйста.
Я попросил сахар, чтобы задержать ее еще на минуту.
— Ты слишком строга со мной, Зухра.
— Вовсе нет, но ты переходишь границы.
— Я хочу выразить тебе свои чувства.
— Я здесь только для работы, — вполне откровенно сказала она.
— Все ясно. Покончим на этом.
— Кажется, ты мне не веришь.
— Ты ошибаешься во мне, Зухра!
— Ты порядочный господин, будь порядочным и со мной.
Она вышла. Я успел крикнуть ей вслед:
— Я буду любить тебя вечно!
Я видел вас вместе. В коридоре возле ванной. Значит, он — это Сархан. Он ласково щипал тебя за щеку. Ты не отстранилась с возмущением. Твое милое личико улыбалось, излучая свет, а коса кокетливо раскачивалась. Мужик опередил меня на несколько дней, но это не беда. Я свое тоже возьму.
Я долго смеялся, усаживаясь в «форд», затем воскликнул:
— Фрикико, не упрекай меня!
Я подвез Талаба Марзука к кафе «Трианон». Он пригласил меня посидеть с ним немного. Проходя между столиками, мы увидели за одним из них Сархана, беседовавшего с каким-то мужчиной; мы поздоровались с ним. Талаба-бек спросил меня, как я провожу время. Я ответил, что разъезжаю на машине и обдумываю свой проект.
— У тебя есть опыт в каком-нибудь определенном деле? — спросил он.