Пансионат «Мирамар»
Шрифт:
— У меня никогда не лежало к нему сердце, — говорила Марианна. — Я сразу разгадала его злобную, безнравственную натуру. Господин Мансур Бахи, — продолжала она, — хотел о чем-то поговорить с ним, а он опять полез драться. Тогда я и заявила ему, чтобы он оставил нас!
Я ласково смотрел на Зухру. Я понял, что все кончено, что негодяй ушел безнаказанно. Меня охватил гнев.
Зухра встала и направилась к двери.
— Мерзавец не заслуживает того, чтобы сожалеть о нем! — сказал я ей вслед и повернулся к Талаба-беку.
—
— Послушай, парень, — сказал он мне снисходительным тоном, — какой Махмуд! Разве ты еще не понял, что она потеряла то, чего ничем не возместить?
Я нахмурился, сдерживая негодование, а он продолжал с издевкой:
— Где твой разум, старик, где твоя мудрость?
— Зухра не такая, как другие.
— Да будет милостив к ней аллах.
Хотя я и злился на Талаба-бека и не хотел верить ему, все же меня одолевали сомнения. «Какое несчастье», — говорил я себе.
Наша встреча с Зухрой, когда она принесла мне кофе, была невеселой. Она попросила не напоминать о советах, которые я ей давал, и не упрекать ее. Я не стал этого делать, сказал только, что она должна мужественно встретить будущее.
— А учиться ты не раздумала?
— Нет. Но я возьму другую учительницу, — с решимостью ответила она.
— Если тебе потребуется какая-нибудь помощь…
Она склонилась ко мне и коснулась моего плеча губами, потом прикусила их, чтобы сдержать нахлынувшие слезы. Я протянул свою морщинистую руку и, нежно погладив ее черные волосы, прошептал:
— Да сохранит тебя аллах, Зухра.
В тот вечер я не покидал своей комнаты. Волнения, пережитые в последние дни, свалили меня в постель. Марианна уговаривала меня не поддаваться слабости — ей хотелось, чтобы я принял участие в новогоднем вечере.
— Где мы его проведем? — спрашивала она меня. — В казино «Монсиньор», как предлагает Талаба-бек, или устроим пир здесь?
— Лучше здесь, дорогая, — слабым голосом отвечал я.
Какими веселыми бывали эти вечера в ресторане «Гроппи», в казино «1001 ночь», в саду «Липтон»! Правда, однажды мне пришлось встречать новый год в камере военной тюрьмы.
На утро третьего дня моего добровольного заточения ко мне в комнату в крайнем возбуждении ворвалась Марианна и задыхаясь воскликнула:
— Ты слышал новость?!
Бросившись в кресло, она выпалила:
— Убит Сархан аль-Бухейри!
— Как?!
— Его нашли мертвым на дороге в «Пальму»!
Вслед за ней, нервно комкая газету, вошел Талаба-бек:
— Потрясающая новость. Теперь на нас свалятся всевозможные мытарства.
Мы долго обсуждали это событие, перебрали множество вариантов гибели Сархана, вспоминали его первую невесту, Хусни Аляма, Мансура Бахи, Махмуда Абуль Аббаса.
— Наверное, убийца — кто-нибудь, кого мы
— Скорей всего, — заметил я. — Ведь нам почти ничего не известно об этом юноше — ни о его семье, ни о его связях.
— Как я хочу, чтобы быстрее обнаружили убийцу и чтобы он оказался посторонним человеком, — сказала Марианна. — Не хватало мне только здесь полицейских физиономий.
— И я так думаю, — поддержал ее Талаба Марзук.
Я спросил о Зухре.
— Бедняжка совсем пала духом, — ответила, вздохнув, Марианна.
— А можно ее повидать? — спросил я.
— Она заперлась в своей комнате и не выходит.
Когда Марианна ушла, я закрыл глаза и глубоко задумался.
Хусни Алям
Фрикико, не упрекай меня!
Потемневшее море бурлит и бушует. В гневе сталкиваются и бьются кипящие волны. Революция. Почему бы и нет?! Пусть она образумит вас и собьет спесь, о потомки рабов! Правда, я тоже один из вас, но уж такова воля судьбы. Одна голубоглазая отчитала меня, заявив, что я неинтеллигентен и что мои сто федданов земли — непрочный капитал. Она решила ждать более подходящей партии.
С балкона отеля «Сесиль» не видно набережной. Но зато, если перегнуться через перила, перед тобой, будто с палубы корабля, открывается бухта, зажатая между парапетом набережной и каменным молом, вытянутым в море, словно огромная рука. Тяжелые волны перекатываются, меняя цвет от синего до черного.
Комната моя напоминает мне наш семейный замок в Танте и поэтому очень стесняет меня. Ушло величие сельских феодалов, настало время дипломов, которыми щеголяют разные подлецы. Хорошо. Пусть будет революция. Пусть она расправится с вами. Я отрекаюсь от вас, обломки старого мира. Я займусь делом.
Фрикико, не упрекай меня.
У меня старое правило — устанавливать приятельские отношения со слугами отелей, в которых я останавливаюсь. И вот однажды, когда нубиец Мухаммед принес мне в номер завтрак, мне вздумалось сказать ему:
— Как неуютно мне и скучно в вашем великолепном отеле.
— Ты долго намерен прожить в Александрии? — спросил он.
— Очень!
— Не лучше ли тебе в таком случае остановиться в каком-нибудь пансионате?
Я вопросительно посмотрел на него.
— Есть один приличный пансионат. У тебя там будет больше развлечений и меньше расходов. Только пусть это останется между нами.
Веселый, исполнительный и вероломный. Служит одним и работает на других, как и большинство моих дорогих соотечественников. Однако действительно, в пансионате хорошая, семейная атмосфера, которая наилучшим образом подходит для того, кто обдумывает проект нового начинания. А что привело меня в «Сесиль», если не укоренившаяся привычка и необузданное тщеславие?!