Пансион Евы
Шрифт:
— Нет, сейчас опасно выходить, — напрягая голос, сквозь грохот прокричал Чиччо. — Там осколки летят.
— Давайте потушим свет, — предложил Джаколино, — откроем окна и будем любоваться вспышками, будто это обычная гроза.
Ненэ повернул выключатель, а Чиччо открыл окно.
Казалось, что на улице был ясный день. Все небо светилось от трассирующих очередей, от лучей прожекторов, от разрывов снарядов. Ненэ неожиданно пришли на ум стихи одного из его любимых поэтов Монтале, и он громко продекламировал две строки:
СветлыеЕго никто не услышал.
Зенитная батарея, расположенная на холме у самого поселка, вела беглый огонь, с моря открыли огонь эсминцы и другие военные корабли. Стрельба велась даже с десяти рыбачьих судов, которые военные реквизировали и оснастили орудиями. От оглушительной пальбы закладывало уши и болели глаза, но этот грохот не мог перекрыть приближающийся низкий и зловещий гул бомбардировщиков. Невозможно было ни спрятаться, ни убежать от этой ужасной грозы, которая надвигалась и давила всей своей мощью.
— Обними меня, — прошептала Грация.
Ненэ осторожно положил ей руку на плечи, и Грация плотно прижалась к его телу. Она вся дрожала.
— Прости, мне очень страшно.
И тогда Ненэ обнял ее за талию. Так они и стояли, полагаясь на волю судьбы. И судьба их помиловала. Медленно и торжественно гроза прошла над поселком и пропала вдалеке. Канонада мало-помалу стихла.
— На этот раз они нас пожалели, — сказал Чиччо, закрывая окно.
Грация немедленно отстранилась от Ненэ. Джаколино вновь зажег свет. Все стояли бледные и молча смотрели друг на друга. Возможно, от испуга им захотелось пить. Они докончили последнюю бутылку, но как-то невесело. Под звуки сирен, возвещавших отбой воздушной тревоги, они распрощались.
На следующий день Ненэ, Чиччо и Джаколино отправились на автобусе в Монтелузу. У ворот лицея вдруг выяснилось, что их класс учится теперь во вторую смену. Что ж, оставалось время, чтобы обсудить события прошлого вечера.
— Чертова война, она меня уже достала, — начал Чиччо. — Только все пошло на лад, так надо же было зареветь этой дурацкой сирене.
— Согласен, — ответил Ненэ, — но я думаю, что главная проблема не война, а мадам Флора. Она там вроде надсмотрщицы, старшего сержанта. Я перед ней просто цепенею, а уж девушки, так те вообще живые мумии.
— Верно, — кивнул Чиччо. — Да мы туда хоть пятьдесят литров вина принесем и девушек напоим вусмерть, они все равно не расклеятся, пока с ними будет эта чертова мадам.
— А знаете, — сказал Джаколино, — я ведь нарочно погасил свет, под предлогом бомбежки. Вы могли воспользоваться этим.
— Ты с ума сошел! Воспользоваться! Девушки были полумертвые от страха!
— Ну, так и хорошо! Это вам было только на руку.
— А ты сам-то как, воспользовался случаем?
— Мне весь этот театр ни к чему, — небрежно ответил Джаколино. — Я-то могу взять любую из девушек, когда захочу.
— Так, и что нам делать? — повернулся Ненэ к Чиччо. — Пойдем туда опять в понедельник или нет?
Чиччо
— Не забывайте, что это будет последний понедельник для девушек. Потом закончатся положенные пятнадцать дней, и приедут новые, а этих увезут.
— И что? — спросил Чиччо.
— По-моему, вам надо обязательно туда сходить еще раз. Вы с ними познакомились, теперь зайдете попрощаться. Если вы не придете, оставите о себе плохое впечатление. Зачем казаться невежливыми?
— Я не против, — ответил Ненэ. — Только вот мадам…
— Знаете, — продолжил Джаколино, — ее не надо бояться. Она всегда так — посидит немного с девушками, а потом уходит в свою комнату. Потерпите ее часик, и — полная свобода.
— Я согласен, — воскликнул Чиччо.
— Тогда вот как мы поступим, — сказал Джаколино. — Все эти девушки с континента, и, скорее всего, они никогда не пробовали куддрируни. Я возьму это на себя, закажу их в таверне у Титилло, там хорошо готовят. А вы что принесете?
— Я попрошу приготовить жареной колбасы, — заявил Чиччо.
— А я принесу вина, — заключил Ненэ. — Поскольку на столе будут куддрируни и колбаса, мне придется взять как минимум восемь бутылок.
Ранним утром в четверг в порт зашел и пришвартовался белый корабль. На мостике был нарисован большой красный крест. Это был плавучий немецкий госпиталь, который перевозил раненых из Африки.
Два часа спустя федерале Коллеони из Монтелузы прибыл в поселок и вызвал к себе подеста, [3] секретаря партийной ячейки и донну Чиччину Локрасто, председателя Женского фашистского комитета.
3
Глава муниципального управления; обращение к данному лицу.
— Необходимо обеспечить должный прием нашим немецким камератам, получившим ранения на полях сражений. Судно отплывает в Геную в воскресенье утром. Вы, подеста, свяжитесь с Управлением порта и вместе с начальником порта организуйте встречу с капитаном. Сообщите ему, что завтра в десять утра на борт судна планируется визит делегации фашистских женщин, с его разрешения, разумеется. Своим присутствием и заботой женщины должны смягчить страдания этих мужественных бойцов. Камерата Локрасто, я надеюсь, излишне вам напоминать, чтобы все отобранные женщины были в фашистской форме.
— Что нам нужно взять с собой? — спросила донна Чиччина.
— Ну, не знаю: цветы, фрукты, пирожные…
— Федерале, вы, наверное, забыли, что готовить пирожные запрещено? В военное время мы не можем себе позволить расходовать молоко, муку и сахар на подобные глупости! — сурово заметила донна Чиччина. Она была упертой фашисткой, почище самого федерале.
Коллеони закашлялся. Да, этого он как-то не учел, тем более что в его собственном доме ни мука, ни сахар не переводились, а сам федерале любил сладкое. Продукты доставлялись контрабандой, и жена каждый день пекла ему что-нибудь вкусное.