Паническая атака

Попов Михаил Михайлович

Доктор Екименко, еще вполне молодой человек в свежайшем халате, с умными, глубоко запрятавшимися под надбровья глазами, любезно пригласил меня внутрь своего обширного, идеально чистого, замечательно опрятного кабинета. Большая лежанка с проделанным у одного края отверстием стояла посередине помещения. Несколько современного вида приборов у стены в истерике наброшенных проводов.

— Что вас беспокоит?

Все как всегда: шея, сосуды, перебои, погода, краткое описание предыдущих мытарств.

— Раздевайтесь. Брюки тоже.

Доктор достал одноразовую бумажную простыню, вырезал в ней отверстие и совместил его с отверстием на лежанке.

Я вдавился туда лицом, стараясь дышать «спокойно, не слишком глубоко».

— И постарайтесь расслабиться. Это вакуумный массаж.

На спину мне налипли шесть больших, судя по ощущению, присосок. В общем, осязание — довольно приблизительное чувство, зачем-то сделал я вывод. Если бы меня попросили сказать, какого диаметра эти присоски, я бы мог ошибиться в разы. Или это только у меня такое близорукое осязание.

Щелкнул невидимый тумблер, и присоски неизвестного размера стали по очереди посасывать мою потную кожу. Доктор сел за рабочий стол и оттуда начал описывать достоинства применяемого ко мне метода. По его мнению, «ничего страшного», ни даже запущенного остеохондроза у меня он не обнаруживает. Сердце выкатилось из груди и оказалось во рту. Надежда на пристойный диагноз растворялась в ритме бодрых резиновых поцелуев.

Так что же у меня тогда, если у меня ничего нет?

— Может, это боли невротического характера?

Доктор чмокнул, как дополнительная присоска:

— Очень хороший вопрос, и хорошо, что вы сами его задали.

Выяснилось, что нервы конечно же тут на первейшем месте. По позвоночнику человека, как по точнейшему градуснику, можно определять, что с ним происходит. В шее — тревога, между лопатками — страх, в пояснице — тоска!

— Одевайтесь.

Пришибленный, расстроенный, я сел к столу. Доктор Екименко смотрел на меня по-доброму, с особой, не просто врачебной мудростью во взоре. Он давал понять, что мыслит шире границ своей специальности.

— Мелкие неполадки с костями мы уберем за три сеанса.

Я вздохнул.

— Главное — найти глубинную причину вашего состояния.

Я что-то проблеял про кризис среднего возраста.

— Это объяснение для отмазки. Когда врачам нечего сказать, они говорят что-то в этом роде.

— А-а… — начал я и остановился, сообразив, что ведь и не знаю, что именно хочу спросить.

— Тут много можно говорить и долго. Я — сразу по существу. Надо сменить ум.

Я промолчал, тупо глядя в омуты под бровями.

— Это говоря очень упрощенно. Нельзя продолжать жить с прежним отношением к миру. Ваше состояние свидетельствует о том, что вы забыли самое главное.

— Да?

— Да. Вы забыли, что мы созданы для счастья.

— Но…

— Вы здоровый человек, но оказались в опасной близости от омута болезни. Ничего в жизни не радует, все кажется бессмысленным, люди докучными, прежние занятия чепухой.

Я медленно кивнул.

— Вот видите. Но не надо отчаиваться. Я сам дважды оказывался в пропасти, из которой, казалось, не выбраться, но я научился радоваться жизни. Начал с малого, с ерунды. В основу здания душевного здоровья надо положить для начала хотя бы одну крупицу. Надо сказать себе: это неправда, что нет ничего хорошего вокруг. Мир переполнен хорошим. Разве не хороша эта рябина за окном? Разве плохо, что окно прозрачно? Разве скверно, что у вас две руки и эти руки здоровы и умелы?

Он опять повторил про то, что отчаивался и впадал и были доброхоты, притащившие ему целые мешки лекарств, но он выбросил лекарства, выкарабкался,

и благодаря только тому, что научился радоваться малому.

— И радость эта не бессмысленна, у нее есть высшая причина, единая высшая и вечная причина. Вы понимаете, о чем я говорю?

Я не был уверен, что это так, но снова кивнул.

— Есть, поверьте, есть вполне воспроизводимые техники, при помощи которых можно ощутить миг инобытия, миг слияния с высшим сознанием. Пока вам это еще рано, но со временем… — Доктор как бы перехватил себя и начал оттаскивать, говоря себе: не зарывайся, не спеши! — Когда вы придете ко мне в следующий раз, я дам кое-какие книги. Самые простые. Не Гегеля-Шлегеля. Я считаю, что язык истины должен быть простым, чтобы проникать в любое сердце, согласны?

Я был согласен. Гегель и в самом деле сложный автор.

Надо признать, доктор Екименко слегка меня заинтриговал, несмотря на то что его вакуумный массаж не оказал ни малейшего действия на тревогу и страх, завладевшие моим позвоночником. Хотя что тут странного, авторитет врача редко зависит напрямую от успехов его лечения. Зависит он от умения вселить веру в целительную силу его метода. Если пациент глубоко поверит в систему лечения, то приступы скверного самочувствия будет считать своим прегрешением, а не следствием ошибок врача. Доктор Екименко, несомненно, не лекарь-чиновник, каких мы в массе наблюдаем в поликлиниках, он энтузиаст и адепт какого-то особенного медицинского учения. А может, и шире — учения жизни. Производил он конечно же очень хорошее впечатление, я даже слегка поддался его сдержанно пылающему полю. Сочетание светлого магнетизма и кристальной чистоплотности окружающей обстановки импонировало моим травмированным чувствам. Представляю, как этот молодой человек влияет на впечатлительных дам, пребывающих во второй половине бальзаковского возраста.

Что он там говорил про «высшую реальность»? Это что, про Боженьку песнь? Жаль, если так.

Я остановился и несколько раз глубоко вздохнул, было полное ощущение, что грудь сдавливает что-то. Болежилет. Самое время подумать о Боге. Тем более что доктор Екименко наверняка гнул именно в эту сторону. Специалист по скелетам хочет заниматься душой. Только ведь зря он с этим ко мне. Если мне понадобится помощь по этой части, я ведь не к костоправу пойду, а хотя бы в церковь. Но ведь не могу сказать, если честно, про себя, что я верующий. Но, однако же, и не могу сказать, что атеист. Мог бы назвать себя агностиком, когда бы Гайдар не засюсюкал это гордое слово. Невозможность познания субъективной истины я как раз сейчас и переживаю, причем в острой форме. С судорогами души. Впрочем, правильно кто-то сказал: «У меня нет души, у меня только нервы».

Я еще раз попробовал вздохнуть всей грудью. И опять не получилось.

Уныние — смертный грех. Но ведь только для того, кто верит. Кстати, в уныние можно впасть именно потому, что потерял веру. То есть уныние у тебя есть, а Бога для тебя нет. А нет Бога — нет греха. Причем уныние или лучше, как-то значительнее будет сказать — отчаяние имеет то преимущество перед другими состояниями души, что оно до конца подлинно, оно прижато спина к спине с честностью и противостоит миру иллюзий. Находящийся в состоянии отчаяния не заблуждается, только он видит подлинную картину любого явления. Отчаяние — это взрослость и мужественность. У женщины — горе со всеми сопутствующими помощами в виде слез, истерик; у мужчины — отчаяние.