Паническая атака
Шрифт:
— И сколько это у тебя продолжалось?
— Два года.
Я вздохнул:
— Спасибо.
Вечером того же дня я опять вызвал «скорую». Заготовил объяснительно-самоуничижительную речь на тот случай, если явится та же женская пара, что и в прошлый раз. Явился один здоровенный, под два метра и под двести кило, парень в синей униформе, с ящиком. У меня всегда так: если я к чему-нибудь подготовлюсь, оно не случается. Сначала товарищ врач смотрел на меня хмуро. Прокатал кардиограммку. Потер переносицу. Мы постепенно разговорились. Он тоже держался той точки зрения, что во всем виноваты нервы. Он первый произнес слово «психотерапия». Я обещал записаться. Небось там прямо в кардиоцентре и имеется специалист по психам именно на сердечной почве.
Поговорили о голодании (сказать по правде, я держал этот могучий инструмент
— А вот гомеопатия? — осторожно поинтересовался я. — У меня шея, особенно если погода меняется…
— Я могу посоветовать вам одного хорошего доктора.
Я снова схватился за ручку: телефон, адрес… Ехать оказалось недалеко.
В общем, после прощания с добрым гигантом я воспрял духом. Дело мое не казалось уже безнадежным. Чего расстраиваться? Ну, не справились кардиологи — помогут другие. Или психотерапевт, или гомеопат, или дыхательная гимнастика. На крайний случай встроюсь в меню своей кровяной группы или вообще откажусь от еды дней на пятнадцать — в молодые годы я такое уже проделывал. Выше нос, хвост пистолетом! Как ни странно, эти дурацкие внутренние крики немного подействовали, я отчасти пришел в себя.
Со следующего дня я окунулся в лечебный процесс.
Врач — довольно молодая, привлекательная, вальяжная (хочется даже сказать — раскидистая) дама в кожаном кресле. Поглаживает рассеянно указательный палец левой руки. Говорит медленно, сообщая каждому слову усиленную доходчивость. Я в кресле напротив, с полиэтиленовым пакетом на коленях (очень мешает) и с речью, произносимой в неровном ритме. Какие-то куски звучат не хуже, чем у хозяйки кабинета, другие тараторю, а иногда и вообще замираю — а именно в те моменты, когда ловлю себя на том, что вру. По моему рассказу, кажется, совершенно невозможно составить верное мнение о сути моего недомогания. Я говорил минут восемь, забегая в прошлое, кивая в будущее, сосредоточиваясь на деталях симптоматики, и, когда замолк, остался в полном убеждении, что рассказал совсем не то, что нужно было. Но почему-то не расстроился: то, что я скрыл от томной врачихи, казалось мне золотым запасом психической независимости. Так дети выплевывают таблетки, но считают, что лечатся. Но вместе с тем мне что-то было нужно от этой женщины. Какая-то помощь. Как она могла явиться, если почти ничего не рассказал об истинном маршруте, по которому можно добраться до моей проблемы? Да, я хотел, чтобы меня лечили, но вместе хотел и выглядеть молодцом в глазах привлекательной дамы.
Оставив палец в покое, женщина взялась за Фрейда. Я узнал, что, кроме сознания, у меня есть еще и подсознание. Что-то в порядке моей обычной жизни сломалось, на уровне сознания я это отрефлектировать не в состоянии, я вытесняю изъян в подпол души, и оттуда начинают доноситься пугающие меня звуки.
— Вот эти ваши сердечные перебои, в частности.
Еще я узнал: психика человека — это всадник на норовистой лошади. Человек — это мозг, а конь — это вегетативная нервная система. Человек часто слишком строг к животному, гонит его в строй, когда тому охота испить водицы, заставляет возить тяжести, когда тому хочется к кобылице.
— Ничего удивительного, что жеребец начинает взбрыкивать или ржать не к месту. Чаще всего эти взбрыкивания являются к нам в виде сновидений. Расшифровав ночные сюжеты, можно выковырнуть занозу из психики.
Я сказал, что сравнение очень впечатляющее, но как мне быть практически? Ведь что характерно: сны мне не снятся, никогда и никакие. Или если снятся, то я их настолько не запоминаю, что расшифровывать совершенно нечего.
Выяснилось, что есть и другие средства, но набор их показался мне слишком скудным.
— Бороться с этими состояниями нужно осознанием того, что с вами происходит. Все мужчины в определенном возрасте переживают такие ломки, кризисы. Подсчитано, что в среднем по популяции мужчина в этот период отлеживает в больнице полтора месяца.
Не знаю почему, это выражение, «кризис среднего возраста», казалось мне мучительно пошлым.
— Но я все-таки не понял: что мне делать с этим жеребцом?
Она могла бы мне выписать транквилизаторы, но это лишь загонит болезнь внутрь.
— Вернее, проблему, — чуть улыбнулась она.
Все же именно «болезнь». С той ступеньки, на которой я решил остановиться, спускаясь в закрома откровений, были уже сметены и рассмотрены все соринки. И я уже точно знал, что никакой подмоги, кроме этого могучего «бороться осознанием», я тут не получу, но уйти все никак не мог решиться. И позорно полез в спор по поводу Фрейда, мелькнувшего на первых страницах нашей беседы. Сто раз давал себе слово не связываться с фрейдистами и уж совсем ни в коем случае не ссылаться на издевавшегося над венским мудрецом Набокова. Снисходительные улыбки в адрес Владимира Владимировича меня бесят. Влиятельным сделалось дурацкое мнение, что, борясь с Фрейдом и Достоевским, он на самом деле был полностью под их влиянием.
Бьюсь об заклад, дама меня поняла неверно, решила небось, что я вывешиваю гирлянды имен с одной только целью произвести на нее впечатление. Лакан, Делез. Она поощрительно кивала каждому новому имени, как давнему приятному знакомому. Язык мой ворочался как загипнотизированный: Адлер, Шмадлер…
— Чувствуется по подбору имен, что вы юнгианец, — скорее лениво, чем неуверенно сказала она.
Я не стал разочаровывать собеседницу, но сказал ей, что моя наклоненность к идеям этого гения вполне случайна, просто летом прошлого года я прочел на черноморском отдыхе непонятно как затесавшуюся под мой лежак книжку «Тайная жизнь Карла Юнга». И начал-то читать только потому, что с удивлением обнаружил на обложечной фотографии выспреннего красавца, тогда как в памяти имел на хранении образ одуванчикового старичка. Раздумывая, рассказать ли ей, как гениальный психоаналитик подверг исследованию свою собственную психическую конструкцию и, опустившись в самые глубины, обнаружил там присыпанное чистым, волнистым песком дно и лежащие на нем меч, щит, копье и древнегерманский шлем, я уловил, что собеседница изо всех сил сдерживается, чтобы не зевнуть. Я заткнулся, видимо покраснев. Чуть было не буркнул, что тайная жизнь Карла заключается в том, что он украл кораллы у некой Клары. Чего я сюда приперся? Что этой фемине до моей тоскующей шеи? Она понаслушалась тут и не таких откровений. Все-таки, Миша, ты ничтожное ничтожество. Кого вздумал поразить?! И зачем?! Рассказал бы что-нибудь в самом деле важное. Например, что нету детей, которых иметь хочется, и с каждым годом все сильней.
— Да, — сказал я. — И вот детей у меня нет.
Психотерапевт схватилась за палец. И всего лишь для того, чтобы проверить время.
— Прошу прощения, но ваш час закончился, — мягко, даже чуть извиняясь, сказала она.
— Мое время?
Чувствуя, кажется, неприятную двусмысленность моего вопроса, она принужденно улыбнулась:
— Да. — И сдержала зевок.
Гомеопат.
Спускаясь в метро, свернул к книжному лотку. С некоторых пор я не просто захаживал в медицинские отделы книжных магазинов, я протраливал их. Одной Трешкур мне было недостаточно, я теребил справочники и энциклопедии, собирая всякие мелкие, микроскопические и косвенные сведения о своем сердечном недомогании. Как старой знакомой кивал «Водобоязни», если она случайно попадалась на глаза при перелистывании. В одном справочнике натолкнулся на утверждение, что инкубационный период болезни может составлять двенадцать и более месяцев, но не почувствовал никакого шевеления ни под коленом, ни под сердцем. Нет, больше меня на такие крючочки не поймаешь. Не брезговал и переносными чахлыми библиотечками в метро. Один, два, три, шестнадцать раз получив подтверждение, что это у меня легкое нервное недомогание, а не смертельная сердечная хворь, я вновь и вновь лез в толщу медицинских текстов в поисках чего-то, но чего именно, отдать себе отчета не мог. Первое объяснение такого своего поведения сначала меня удовлетворило: каждый раз, удостоверившись, что умирать мне не завтра, я ненадолго успокаивался — значит, по книжкам я бегаю именно за этими удостоверениями. Когда-нибудь мне это надоест, я «наемся» и успокоюсь окончательно.