Паническая атака

Попов Михаил Михайлович

Угадал. Попова к телефону. Это Лена. To-сё, готовлюсь. Не переживай, ну если хочешь, то переживай. Целую.

Снова лег. Да что же это за мистика с шестнадцатой страницей! Где-то я на нее уже наталкивался. Да господи, у Манилова книжка на ней открыта.

Вот, скажем, Манилов. Как, кстати, его по имени-отчеству? Нет, не помню. Да черт с ним, отчеством, а вот фамилия хорошая. В наше время она больше подошла бы Павлу Ивановичу, чем Чичиков. «Мани» — деньги.

Попов!

Это уже утро «операции».

Все?!

Сейчас положат на каталку и в операционную. Нет, пришлось топать пешком, каталка для тяжелых случаев, мой, значит, таким не сочли. Хоть на этом спасибо.

И вот лежу я в огромной операционной, внутренность которой

сильно напоминает декорации фильма «Чужой». Очень технологично, сплошные панели с мерцающими экранами, надо мной нависает гигантский подсолнух, у которого вместо семечек пятерка огромных круглых объективов. Мне объясняют, что эта штука меня просветит со всех направлений и я смогу сам увидеть состояние своих артерий вот на этом экране. Работа в операционной идет полным ходом, но нет главного. Появился. Приятно мрачноватый дядька в очках. Представился. Я имени-отчества не запомнил: во-первых, всегда плохо их запоминаю, а во-вторых, обстановка все же нервировала слегка.

Объективно говоря, операция, в смысле разрезов, крови, была пустяковой. Укус комара — обезболивающий укол. Потом мне что-то вставили в ногу у самого паха. Моя старая знакомая мне объясняла, что со мной делают, но я не запоминал объяснений. Через вставленную в артерию штуку профессор стал загонять тонкий, кажется, синий провод. Сейчас он ползет по артериям прямо к сердцу. Я попробовал почуять его движение — ерунда, не почуял.

Сейчас, прошелестело над ухом, будет впрыскивание контрастной жидкости. Краем глаза я видел экран, на нем тряслись длинные, темные, похожие на корни хрена веревки. «Подсолнух» ездил над моей грудью, вдумчиво жужжа. Профессор сосредоточенно работал невидимыми рычагами. Мне было совсем нестрашно именно в эти минуты. Если что-то случится, будет виноват он, а не я.

— Мы посмотрели уже семьдесят процентов артерий — все чисто. — Это опять она, милая женщина.

На удивление спокойно я воспринял эту новость. Все же меня чем-то накачали, чтобы я медленнее соображал.

— Все!

Профессор бросил рычаги. Синий провод побежал наружу из моего паха.

— Мне бы такие артерии.

Все стали меня поздравлять, на лицах искреннее удовлетворение. Им всем — и профессору, и ассистентке, и суровому худому мужчине на заднем плане — было приятно, что я не болен.

К дырявой моей жиле прилепили клейкими лентами марлевый валик размером с пухлое портмоне и на колесных носилках почти торжественно (так мне показалось) покатили в палату. В голове вертелось: со щитом или на щите. Аккуратно переложили на постель, наказав строжайше не шевелиться до завтрашнего утра. Попивай воду и пялься в телевизор.

Это только кажется, что я был раздосадован необходимостью претерпевать эти неудобства, на самом деле я, хоть и неподвижный, затаившийся в самом себе, парил на седьмых небесах от счастья. До меня начал доходить смысл случившегося. Никакой ИБС у меня не было, эти три буквы стали маленькими «ибс», ибо я возрос над ними, упираясь головой в небеса. Столько возможностей открылось и вернулось. Можно поехать туда и туда, делать то и то, пить, есть, свершать любовь, не боясь, что какая-то машинка учует и высмотрит в моем организме слабину.

Я взял с тумбочки полуторалитровую бутыль минералки и щедро обмыл событие. Заодно выведем контрастное вещество из системы кровообращения. После подтащил к себе том Бьюкенена, щас как читанем. И подмигнул К.Селе: и до твоих танцующих покойников дойдет дело. И в этот момент мое только что исследованное насквозь сердце заплясало мазурку. Начались такие прыжки в груди, такие надуваться и лопаться там стали пузыри, что счастье, насквозь пропитывавшее организм, моментально заместилось паникой. Кандидат в президенты полетел на пол. Сердцедрожание не прекращалось. Наоборот, как бы укоренялось в организме, проваливалось в глубь меня все больше с каждым новым сотрясением. Если бы я был способен к чему-нибудь, кроме как к испытыванию страха, то, несомненно, удивился бы собственной глубине. Паника была во мне уже на глубине нескольких километров как минимум. В этот момент я понял, что человек в известном смысле действительно

бесконечен, только это открытие почему-то не радовало.

Я не выдержал, нажал кнопку на стене над кроватью.

Лечащая девушка явилась очень быстро. То-оже боится, как бы чего не вышло!

— В чем дело?

Я рассказал. Мне казалось, что должно быть видно, как оно бунтует, мое сердце. Хладнокровная Мальвина молча развернулась, исчезла и вернулась с медсестрой, несущей уже взведенный шприц. Я получил укол в край ягодицы. Вскоре тарабарщина в груди прекратилась, белые женщины удалились, я остался один. И очень скоро понял, что со мной произошло нечто скверное. Никаких следов недавней радости я в себе не обнаруживал, сколь ни шарил чувствами. Развалины, дыры, слякоть! И отовсюду, из каждого закутка высовываются рыла страха. И самое главное, я совершенно не знаю, что теперь делать. Откуда-то уже взялась уверенность, что мне с ними, мелкими ядовитыми гадами, не справиться. Когда я всей силой замахиваюсь, они, конечно, прячутся, но я-то знаю, как сильны их тылы, какие там запасы пугания. На мгновение возникает спокойное, тусклое и жуткое понимание: все! Я кончился. Всего одна секунда, но страшная и неописуемая секунда. Все, что я тут написал выше, — бледная, невыразительная чушь, настоящего моего ощущения не передать. Все усугублялось контрастом: всего две минуты назад я парил и радовался, а теперь торчу на вилах.

Приехавшая на следующий день забирать меня Ленка очень удивилась несоответствию между блестящим результатом дорогостоящего исследования и моим состоянием. Меня еще дважды трясло за прошедшие сутки, и это тем сильнее действовало на меня, чем выше ставили состояние моих коронарных артерий лекари. Зашел профессор, потыкал в маленькую подушку на моей артерии и сказал, что можно все убирать. Только я открыл рот, чтобы про перебои, а его уже и нет. Вообще-то я уже давно понял, что надо радоваться, если проходишь по разряду неинтересных больных, если доктора к тебе невнимательны, если ты для них общее место. Хуже, когда они вдруг начинают глядеть на тебя с интересом, вникать. Но сейчас я, противореча своей умной теории, злился и паниковал. Моя Мальвина отделывалась уколами. За помощью, которая скрыта за стеной такой презрительной снисходительности, я обращаться не буду. Наконец явилась та, хорошая женщина из операционной, уговорщица, ей я кратко излил успевшее накипеть на душе за ночь неподвижности. Она меня успокоила: оказывается, сосуды, подводящие кровь к сердечной мышце, могут давать спазм и в тех случаях, когда они абсолютно здоровы и «свободны на всем протяжении», как мои.

— От нехватки кислорода. Временной гипоксии.

— Но…

— Это нервное.

Она ласково улыбнулась и ушла.

А я тут же начал нервничать. И при этом понимать, что именно нервничаю. Это еще тяжелее, чем когда не понимаешь, что с тобой.

И вот привели меня домой.

Ленка улетела на работу.

Съездил в Московскую писательскую организацию. Попался навстречу Максим Замшев с вечной улыбочкой на губах, тихо разрываемый двумя страстями: к мелкому стукачеству и французской литературе. Встретил Колю Сербовеликова. Он долго, подробно и угнетающе правдиво рассказывал о своей одесской юности, художественном училище, о нравах тамошних и тогдашних натурщиц. Когда нервное мое сердце делало очередной кульбит, глаза мои непроизвольно округлялись, а Коля, наверно, думал, что это действие его рассказа. Вообще-то я люблю послушать его «истории из жизни». Он не умеет сочинять, и это самое ценное. Правда — сама по себе сильный художественный инструмент. Правда, при условии, если человек и правда знает правду.

В этот раз Серб даже удивился моей преувеличенной реакции.

— Что с тобой, Мишка?!

— Шалит. Я имею в виду сердце шалит.

— Так послушай… — И он выложил мне описание своего недомогания, донимавшего его лет пять тому назад. Тоже, мол, сердце, тоже нервы. — Фобии разные, — подытожил он.

— Фобии?

— Ну, страхи. Сначала было очень тяжело. Особенно если не дома, куда-нибудь поехал. Без таблетки не мог заснуть. А тогда у меня похороны пошли: мать, брат. Но потом взял себя в руки.