Памфлеты
Шрифт:
Б. Державин — это один из небольшой группки профессиональных изменников типа А. Любченко. Над этими отростками неопетлюровщины судьба жестоко поиздевалась: они прошли тот же самый путь, как и их предшественники в 1920 году. Если они и не свили себе нигде гнёздышка и должны были бежать вместе с гестаповцами всё дальше и дальше на запад, в тёмный немецкий тупик, то это уже не их вина… По, пребывая во Львове, они делали всё возможное, чтобы поддержать на Украине гитлеровский «новый порядок», и с этой каиновой работе Державины, любченки, осьмачки и гай-головки ни капли не уступали своим львовским побратимам.
Беспринципность?
Шкрумеляки и городинские не вылупились из яиц случайной курицы. Нет, они — продукт старого, солидного немецкого инкубатора.
В 1848 году они помогали Меттерниху душить революцию; в 1914 году эти «тирольцы востока» плёнками и каменьями встречали украинских крестьян, тысячи украинских крестьян, которых гнали австрийцы на виселицу. Верноподданническим чувствам шкрумеляков и Городинских не было тогда ни конца ни краю. Эти периферийные трубадуры немецкого империализма в лакейском экстазе создали даже нечто по образцу легионов и, соединив австрийский мундир с шапкой-мазепкой, претендовали на роль конквистадоров, которые должны были добывать для скипетра Габсбургов всю Украину — от Одессы до Харькова.
Наука императорско-королевских губернаторов и министров не пошла в лес. Наиболее верные из верных остались ими даже тогда, когда… не было уже кому быть верным, потому что и Вена и Берлин были выведены из строя. Попросив у наместника несуществующей уже монархии позволения на переворот, они перекрасили черножелтые вывески на сине-жёлтые и под этими вывесками силились сделать из Галиции резерв бывшей Австрийской империи с теми самыми законами, которые существовали и при Франце Иосифе, с теми же офицерами-немцами, с теми же жандармами, с теми же польскими помещиками и с теми же украинскими Иванами без роду и без земли.
Подобрав себе генералов и полковников с благозвучными «украинскими» фамилиями, как например, Цириц, они решили продолжать политику Вильгельмовского генерала Гофмана и на смену гарнизонам разгромленной Австро-Германии послали на Украину свои войска. Те самые войска, которые должны были оборонять от армии Пилсудского Львов, Станислав и бориславскую нефть.
Когда же из этого ничего не вышло и генерал Цириц на белом коне ни в Москву, ни в Киев не въехал, галицийские мамелюки немецких кандидатов в наполеоны — в связи с непригодностью в то время берлинского хозяина — обратили свои взоры на Варшаву и с песней «Довольно, лях проклятый…» открыли этому же ляху путь на Киев.
После карантина в польских концлагерях мамелюки возвратились в насиженные гнёзда и, устроившись удобно на старых перинах, замурлыкали традиционные песни: «Мир вам, братья, всем приносим…» Всем, за исключением украинского и русского народов, которым мамелюки объявили войну не на живот, а на смерть.
Не следует думать, что любовь мамелюков к Варшаве была сердечной. Их тактика была такой же, что и немецкого меньшинства в Польше: тактика спокойного выжидания, пока прусский ястреб снова обрастёт перьями, навострит свой клюв и бросится на Восток через труп Польши на Киев, Харьков, Донбасс.
Это выжидание не было слишком неприятным. «Оппозиция его величеству» была весьма рентабельным занятием, а концессии на
Сентябрь 1939 года был для мамелюков месяцем больших надежд и большого разочарования. Вместо свастики они увидели на львовской ратуше такое ненавистное им красное знамя, знамя свободы и возрождения человечества.
Мамелюки вынуждены были решить: или — или. И они решили: или ехать под крыло гестапо в генерал-губернаторство, или оставаться дома. Впрочем, и одни и другие, и тут и там, делали то же самое. Краковские готовили антисоветские диверсии, львовские исполняли их. Краковские печатали антисоветские листовки, львовские распространяли их.
Нечего греха таить, положение львовских мамелюков
Гитлера было довольно сложным. Дело заключалось в том, чтобы и капитал приобрести, и в то же время — собственную голову сберечь.
Выход был найден. Одни мамелюки кричали на всех перекрёстках: «да здравствует», другие — те, с литературным амплуа, — кричали то же самое на бумаге.
Эта вакханалия лицемерия и приспособленчества существовала ровно столько времени, сколько надобно было мамелюкам. 30 июня 1941 года они получили, наконец, возможность сбросить маску и вдохнуть полной грудью знакомый им, любимый и родной воздух немецкой конюшни.
Теперь они почувствовали себя на седьмом небе. Галицийский кулак, в течение ста пятидесяти лет дрессированный немецкими офицерами в австрийской казарме, ограниченный и тупой, коварный и лицемерный, трусливый и в то же время бесцеремонный, жадный и ненасытный, как все живоглоты во всём мире, сказал себе, что пробил его час. Спущенный с цепи немецким бароном, он впереди всех кинулся на сограждан другой национальности. Гитлеровцы грабили бриллианты, он довольствовался мебелью, гитлеровцы тащили меха, он рад был латаным штанам.
Как вши, размножались «украинские» предприятия, магазины, лавки и лавочки, где можно было купить детские рубашонки с едва приметными следами крови, серёжки, только вчера вырванные из девичьих ушей вместе с мясом, костюмы, которые не успели проветриться от трупного запаха.
На улицах галицийских городов и городков появились в форме украинско-немецких полицаев верные сыны австрийских капралов и цугсфюреров. Достаточно было такому обмундированному живодёру поработать две недели во славу Гитлера, чтобы на его пальцах засверкали краденые перстни, а карманы отдулись от краденых денег. Эти подкулачники с таким же хладнокровием шантажировали свои жертвы, с каким на другой день они распарывали им штыками животы.
Они преспокойно открывали лавочки и кабаки, и их ни капли не волновало то, что карьера их построена на костях сотен тысяч ни в чём не повинных людей.
Националистический «Парнас» приобрёл, наконец, своего кормильца. Правда, кормилец этот был скупым, а если у него и открывалась калитка, то только ради таких конкретных благ, как горилка и девчата. За замысловатые стихи Городинского никто из них не дал бы и одного оккупационного злотого. Им нужно было утешение.