Памфлеты
Шрифт:
Около канцелярии ректора развешаны объявления учебной части. Список преподавателей естественно-математического факультета. Ищу знакомые фамилии: Беляев, Гора, Залуцкий, Повиковац, Храпливый… Припоминаю. Храпливый — правая рука львовского губернатора Вехтера. Старался господин Храпливый. Даже сам генерал-губернатор Франк не мог найти для него достойных слов похвалы. Храпливый просьбами и угрозами вымогал у крестьян хлеб для «третьей империи». Он в поте лица организовывал эсэсовцев из янычар униатского вероисповедания. Он собственноручно пломбировал вагоны с украинской рабочей силой для гитлеровской Германии… Герр Храпливый
Полный впечатлений, оставляю тёмные стены дома на острове чудес. В углу вестибюля что-то недвусмысленно щёлкнуло.
Новенький парабеллум, к нему сто патронов. Даёшь шестьсот марок союзническими…
На этот раз продавцом был субъект в чёрном берете андерсовца.
Через улицу направляюсь в редакцию баварского официоза «Зюддейче цейтунг». Седой редактор беспомощно разводит руками:
— У нас масса хлопот с денацификацией. Они перекрашиваются как только могут в христианско-социальные партии, где явных и замаскированных нацистов хоть метлой мети, а тут ещё эти «ди-пи» («дисплейсед персонс», то есть «перемещённые лица»).
Редактор показывает полицейскую хронику за последние два дня. Только по Мюнхену: две кражи и три вооружённых нападения. В каждом из этих случаев были выявлены участники. Это «ди-пи»…
— Но ведь известно, что за незаконное хранение оружия оккупационные власти карают смертной казнью, — осмеливаюсь сказать.
Редактор явно удивлён.
— Кого? «Ди-пи»?
Редактор начинает волноваться. У него на щеках растут багровые пятна.
— Прискорбнее всего то, что и без этих «ди-пи» наша Бавария напоминает теперь Кобленц во время французской революции. Сюда в последний год войны съехались со всего рейха, напуганные бомбардировками и наступлением союзных войск, целые косяки немецких плутократов, то есть самой чёрной реакции из всех реакций мира. Здесь также нашли своё последнее убежище недобитые гитлеровские войска, отборные эсэсовские дивизии. Они теперь называют себя «пиратами эдельвейса» и, словно волки, рыскают в Баварских Альпах.
— А не подумали ли вы, что пираты эдельвейса могут, чего доброго, зацвести и на скалах мюнхенского острова чудес?
— Об этом мог бы, может быть, кое-что сказать президент полиции. Я знаю пока что лишь одно: через этот остров проходит около шестидесяти процентов товаров строго запрещённого чёрного рынка.
Президент полиции также неохотно говорит на эту тему.
— Позавчера в Пасинге под Мюнхеном «ди-пи» в течение одной ночи разворовали целый вагон (десять тонн) юнрравского шоколада. Обыск не дал никаких результатов.
Разузнаю ещё об одной истории. Несколько дней тому назад отряд смешанной американско-немецкой полиции произвёл обыск в одном из лагерей «ди-гги». В полицейских посыпались выстрелы. В результате перестрелки одного «ди-пи» ранили. Его перевезли в лазарет, где его положили под охраной часового. Ночью персонал лазарета услышал выстрел в коридоре. На полу лежал солдат с простреленной головой, а раненого бандита и след простыл. Остров чудес давал знать о себе…
Некоторым комбинаторам из ЮНРРА на руку деятельность этой фашистской малины, хотя бы уже потому, что она даёт неограниченные возможности строить комбинации и набивать свои карманы.
Есть
Жестоко просчитаются!..
1946
Перевёл В.Щепотев
ГЕРИНГ
Герман Геринг на первый взгляд — не Геринг, а баба, толстая, пятидесятилетняя баба-торговка.
И эта баба, баба с подстриженными волосами, сидит перед вами; ноги её укутаны в одеяло, а держится она так, словно и впрямь на базаре. От её внимания не ускользает ни одно слово. Во время перерыва она развешивает уши то влево, то вправо, злыми, заплывшими салом глазами водит по всему залу и с любопытством пристально присматривается к каждому новому лицу. Когда в руках защитника появляется газета, баба вытягивает шею из складок красного платка и бегает глазами но сторонам, ища свою фамилию. А когда фамилия находится, улыбка удовлетворённого честолюбия растягивает её тонкие губы до ушей.
Так непринуждённо продолжает Геринг вести себя и во время заседания суда. Он живо, чересчур живо реагирует на всё, о чём говорят вокруг: водит головой то сверку вниз, то слева направо. Улыбается — если в сторону трибунала, то льстиво, если в сторону обвинителей, то с провоцирующим сарказмом.
Особенно недоброжелательно относится Геринг к свидетелям обвинения. Сначала смотрит на такого свидетеля взглядом разжиревшей гадюки, словно желая его загипнотизировать, а когда это не помогает, торговка начинает жевать проклятья, сжимает руки в кулаки и кладёт их перед собой, как две ручные гранаты.
Чрезвычайно раздражают бабу-Геринга свидетели обвинения из прежних её подчинённых. Тут уж темперамент этой ведьмы не знает удержу. Когда палач Украины и Польши, генерал СС Бах-Целевский сказал и об Геринге несколько слов правды, тот не выдержал и зашипел по адресу генерала: «Шелудивый пёс…»
…Но вот баба вынырнула из шалей и платков и взгромоздилась на своё место за пультом для свидетелей.
Уже первое впечатление от её слов подтверждает общепринятое мнение о ней: эта баба честолюбива до крайности, до безумия.
Так и слышишь всё время: «Моя авиация», «моя промышленность», «моя политика». «Такой риск, как гнев Гитлера, мог только я взять на себя». «Только я, как пламенный патриот…»
Когда свидетель защиты Мильх, желая спасти Геринга, говорит об его отсутствии на одном из совещаний, тот с возмущением восклицает:
— Не может быть, чтобы таких-то господ фюрер пригласил, а меня нет…
Пьяный от самовлюблённости Геринг порой сам лезет на рожон. Вот его слова на одном из заседаний: слова, тщательно застенографированные и старательно записанные на плёнку, как и всё сказанное на процессе: