Палата 6
Шрифт:
– Да, но раньше они не догадывались. Результаты сошли с ума после того, как я вернулась из отпуска. Это тенденция последнего месяца!
Я улыбнулся. Мне были известны причины, но раскрывать их не хотелось.
– Вижу, тебя не слишком это беспокоит, – после паузы сказала она.
– Нет.
Оля одернула юбку, поправила непослушную прядь коротких волос и с вызовом посмотрела на меня.
– Ты слишком мягок для заведующего судебным отделением.
– Просто я реалист. А ты слишком строга для психолога. Ваша братия обычно испытывает большее сочувствие
В дверь кабинета тихо постучали. Вошла Ирина Евгеньевна.
– Еще одного привезли. В шестой мест нет, – она неуверенно подошла к столу и положила передо мной папку с историей.
– Корнеева в первую. Новоприбывшего на его место.
Медсестра кивнула и так же медленно, слегка криво, словно по кочкам сквозь туманное болото, вышла.
– Я феминистка, – сказала Оля. – Сочувствовать патриархальным отморозкам будет офигенно неправильно.
– Возможно, – кивнул я.
Она ждала, что я разверну мысль, отвечу контраргументом, но я молчал.
– И всё? «Возможно»? Твоя манера общения – еще больший пережиток патриархата, чем твои пациенты. Ты обчитался Хемингуэя.
– Так и есть.
– Иногда ты просто бесишь.
Я отпил остывший кофе из своей кружки и разорвал бумагу на истории нового пациента. Пробежал глазами первую страницу, отложил в сторону.
– Я никого не оправдываю. И не предлагаю давать им право на ошибку, – сказал я. – Но те, кого мы лечим, склонны к совершению зла больше других. Как ни парадоксально, но их вины в этом только часть. И стигматизация, которой они подвержены больше обычных шизофреников, гибкое сознание и недостаток образования должны вести если не к оправданию, то хотя бы к пониманию причин их поступков.
– Ты считаешь, что диагноз отделяет человека от его поступков? Типа «Ой, это сделал я? Не может быть. Гребаные голоса».
– Я так не считаю, но вообще-то так и есть. Задумайся над тем, что все сидящие здесь не сделали ничего общественно опасного хладнокровно. Каждое невменяемое преступление обусловлено множеством внутренних факторов, толкавших реципиента к своему манифесту. У здоровых людей это называется аффектом и частично принимается и оправдывается обществом. Здесь тот же аффект, только вызванный не оскорблениями реальных людей или, например, долгими истязаниями, а пресловутыми «голосами». Добавь сюда влияние среды – получишь пациента. Это не вечный вопрос про дрожащую тварь и право – это то, что создали мы… общество.
– Ты смешиваешь понятия. Психоз одно – под ним нет воли, «голосовики» же вполне способны отделять бред от действительности. Девяносто процентов твоих больных убийц попали сюда осознанно.
– Возможно, но психоз мог случиться немного ранее или сразу после преступления, – ответил я. – Когда я сказал про манифест, то имел в виду не само преступление, а именно вспышку. Пойми, это изменение сознания на биохимическом уровне.
– Но с голосами-то ты согласен? Что их можно отделять.
– Если ты Джон Нэш.
Я опрокинул остатки кофе себе в горло и попытался сделать взгляд серьезным.
– Проблема в том, что сто
– А еще они воруют, грабят, убивают, – фыркнула Оля. – Как и все граждане нашей страны, да?
– Верно, – я улыбнулся. – Жизнь – хищник. Ее когти и клыки в крови. Люди жаждут крови. Все. И я их в этом не виню. Только статистика же тебе известна? Сколько у нас в стране психически больных и сколько из них хоть раз проходили по уголовным статьям? А сколько простых уголовников…
– Ты, блин, сейчас кого защищаешь, знаешь?
– Никого. Мне вообще плевать на людей – с «голосами» или без. Плевать, потому что это самый правильный вариант отношения к реальности, – я достал сигарету, прикурил, затянулся. – Я хотел сказать только, что наши ошибки пропорциональны насыщенности нашей жизни. И любая ошибка меняет ход жизни, заставляет съехать с уютной колеи, поменять приоритеты, сдвинуть свою парадигму. Порой это очень неприятно для нас и для окружающих, порой очень больно… Но жизнь если не ошибка, то состоит из ошибок, мы размазываем их по дороге, по которой идем. Основная задача – не обосраться в пути. Остальное не важно.
Оля странно прищурилась, встала со стула и, оперевшись руками о стол, наклонилась ко мне. Кулон из белого золота в форме журавля повис в районе декольте. Я постарался смотреть ей в глаза.
– Вот именно – тебе плевать, – сказала она. – Твоя философия игнора насущных проблем цивилизации превратила тебя в инфантильного тюфяка. Что случилось? Год назад ты был еще полон энергии…
– Взглянул на всё с точки зрения Вселенной.
– И какая она? Эта точка зрения.
– Ее нет.
Оля поморщилась, дым от моей сигареты коснулся ее лица.
– Знаешь, – она подошла к окну и посмотрела сквозь решетку на грязный декабрь. – Вчера беседовала с Зайцевым… Он терроризировал свою семью, приковывал детей к батарее до тех пор, пока они не сделают уроки…
– Я знаю его историю.
– Так вот: на мой вопрос о том, чего он больше всего хочет в жизни, он ответил: «Хочу, чтобы мне подали стакан воды в старости».
– И что? Нормальное желание.
– Да, но не от семьи, которую ты годы держал в синяках.
Я тоже встал и подошел к окну.
– У тебя очень легкие ответы на все вопросы, – сказал я. – Завидую. А что до воды, то все мы хотим кого-то близкого, кто подаст ее в нужный момент.
– А ты? – она поймала мой взгляд. – Ты желаешь этого?
– И мне хочется быть с женщиной, которая подает кувшин ключевой, провожая в дорогу.
– О какой дороге речь? Ты целыми днями просиживаешь в кабинете со своим психопатом.
– Чтобы идти по дороге, не обязательно куда-то идти. Можно быть путешественником по миру и стоять при этом в одной точке, а можно сбить сто пар ботинок о камни и долго идти по грязи и пыли, не покидая при этом пределы изолятора. Виктор не психопат.