Палата 6

Александр Устимин

Кроме матрасов подъезд набит всяким «полезным» хламом. Вон в том углу, например, стоит коробка с вещами санитара Толика, в ней разная мелочь, найденная при уборке территории: резиновая галоша, теннисный мяч, моток медной проволоки и россыпь тусклых пуговиц с больничных роб. Рядом с коробкой – треснутые лыжи времен двадцать второй летней олимпиады, Толик уже три года собирается выехать с ними на тропу здорового образа жизни. Если это произойдет, я инвестирую деньги в «лунный лифт» Рогозина.

Я вдыхаю стойкий аромат подъездной мочи

и, глядя на все эти вещи, думаю о том, что в этой системе обе стороны стоят друг друга. Просто изготовление мумий насекомых и предметов ритуальных культов карибских шаманов требует более гибкого сознания, чем собирание однотипных пуговиц. И возможно, пережившие манифестный психоз более счастливы, чем мы – те, кого он ожидает.

…Поднимаюсь по ступенькам к массивной двери с приклеенным принтерным листом «Отделение принудительного лечения», достаю рельефную пирамиду – ключ. Вот оно, королевство, где началась и закончилась эта история. Добро пожаловать.

Палата № 6

F20-F29

F22.01

(МКБ-10)

При входе в отделение меня, как всегда, окатила волна звуков. Будто накрыло огромным валом с гребнем мелкого пластикового мусора. Вопли больных, ругань санитаров, хлопки в ладоши, причитания медсестер – всё это встречало меня каждый день на протяжении четырех лет работы психиатром в отделении. Полтора из них, что прошли в качестве заведующего, только усилили какофонию.

– Григорий Олегович, здравствуйте!

– Здравствуйте, Григорий Олегович.

– Здрав…

– Мое почтение…

– Здр…

– Снимаю шляпу.

– З…

Я закружился в круговерти пациентов. Они тянули ко мне свои руки, что-то спрашивали…

– Григорий Олегович, замените вечерний аминазин на хлорпротиксен. У меня давление или рак. Каждое утро кровь в соплях.

– За решеткой вентиляции в палате спрятана серебряная корона, я…

– Меня Ирина Евгеньевна вчера за член схватила.

– Григорий Олегович, ну походатайствуйте на суде…

У больных до восьми утра завтрак и гигиенические процедуры, поэтому палаты открыты. Из-за того, что я старался попадать на работу раньше официального ее начала, я всегда вливался в эту праздничную феерию и, прежде чем добирался до кабинета, успевал услышать все актуальные новости. Социальное познание при шизофрении раньше вызывало во мне отклик в виде мурашек по спине, но теперь это стало обыденным, и я старался быстрее протолкнуться сквозь толпу в свой кабинет.

– За корону-то выпишите меня? – спросил один из моих любимых пациентов. Он подстроился под мой быстрый шаг и отгонял от меня других больных.

– Рано, Нострадамус. Суд не пропустит.

– Для суда у меня тоже подарок.

– Какой?

Он тронул меня за плечо, призывая притормозить, и заговорщически прошептал:

– Под каштаном немцы спрятали от Красной армии янтарный саркофаг…

– А в

нём?

– Наградные кресты СС из белого золота.

– Запишись ко мне на беседу перед судом, – сказал я. – Там поговорим.

Нострадамус просиял:

– Спасибо, Григорий Олегович!

Пост дежурной медсестры. Рыжая женщина со страданиями от похмельного синдрома на лице оторвала взгляд от кроссворда и вымученно улыбнулась:

– Булыгин опять не спал ночью.

– Увеличьте азалептин на пятьдесят миллиграммов.

Медсестра взяла карандаш и медленно написала назначение. Рука у нее подрагивала.

– Медведеву запишите хлорпротиксен в минимальной дозировке на вечер, а Нострадамусу… – я предпочитал называть больных по прозвищам, если таковые имелись, – а Нострадамусу положите сто миллиграммов квентиакса, утром и в обед. Скажите, что это витамины для регидрации. Он такое любит.

Она всё записала и снова вымученно улыбнулась, будто раздвигала уголками губ подсыхающий цемент.

– Сегодня новенького привезут, – сказала она. – Из Орла. Вас вызвать в приёмное?

Я кивнул:

– Да. Кстати, Ирина Евгеньевна…

– Слушаю?

– Не устраивайте в моем отделении харассмент. Больным это вредно.

Я развернулся, не став смотреть, как наливаются кровью капилляры ее лица.

Перед кабинетом решил заглянуть в шестую палату. Подходя к ней, я услышал истошные вопли и перемежающийся психиатрическими терминами мат, который мог выдать только русский санитар. Вопли принадлежали Булыгину, мат – Толику. Я решил посмотреть.

При моем появлении всё смолкло, больные поспешно расселись по кроватям и сформировали на лицах выражение сосредоточенного, немного виноватого внимания, словно не они секунду назад дополняли перебранку сальным гулом. У них всегда такая реакция на врача: на меня смотрели тринадцать нашкодивших котят с физиономиями Чикатило.

У койки Булыгина стоял Толик, на его левой скуле синела гематома. Булыгин был привязан, и его лицо тоже освещалось фингалом. Я присел на его койку – прямо на пятно застиранного шоколада.

– Григорий Олегович! – от Булыги несло алкоголем. – Развяжите, пожалуйста, ни за что примотали.

– Вот, – Толик шмыгнул простуженным носом. – Драться кидался, ночью буянил.

От Толика тоже несло перегаром. Ещё более терпким: он пил постоянно.

– Ах ты сука! – заорал Булыгин. – Сам же мне в «козла» проиграл. А долг где?

– Видите, Григорий Олегович, – нервно пробормотал Толик. – Бредовые идеи.

При мне он явно чувствовал себя неуютно. Та глубинная поэзия хлесткой ругани, которую он умело изливал наедине с пациентами, в моем присутствии уступала место тревожности и имитации достойного заискивания перед начальством. Не знаю почему. Я никогда не отчитывал персонал за такие мелочи. Увольнять за обсценную лексику глупо – замены-то нет. Молодые не хотят трудиться в психиатрии в качестве работников среднего звена.