Падальщик
Шрифт:
Когда Катарина летом едет из Килборна по Эбби Роуд в сторону школы на велосипеде, — в топе, в легкой, трепещущей НЗ ветру юбочке, которая то натягивается на теле, то взлетает, показывая чуть-чуть больше чем надо, да с волной каштановый — лес за спиной, да в босоножках… Водители даббл-деккеров заезжают на тротуары, а дорогие машина с откидным верхом (на них в Лондоне ездят все сплошь арабы да индусы), сигналят, словно ревут быки. А она, как легкий весенний ветерок, продет, сверкая серебряными спицами по улице, звенит звоночком, порхает юбочкой…
Правда,
Но даже после этого она ничего не может с собой поделать: ей дико нравится, когда на нее плотоядно смотрят мужчины, ей нравится, когда она чувствует, что мучает их. Так устроен мир.
Катарина перевела взгляд с комикса на большую картину, висевшую над кроватью. На картине была изображен город на берегу озера; позади города были горы.
Она родилась в этом городе в Швейцарии много лет назад и почти не помнит его. Но все равно повесила на стену его, а не итальянский городок, где провела все сознательное детство и отрочество. Его она помнит слишком хорошо.
Ей было три года, когда ее мать рассталась с отцом. Встретив одного заезжего бизнесмена, мать полюбила его и переехала вместе с ним в Италию, в один городок в Умбрии. Городок был окружен местами, полными романтики, жаркой итальянской природы… Жарок оказался и новый муж мамы.
Первые восемь лет он, впрочем, был для Катарины любящим и заботливым отчимом; Катарина души в нем не чаяла, звала папой и в тайне завидовала маме, что он уделял ей столько внимания.
Неожиданно, когда у Катарины к одиннадцати годам начали Удлиняться ноги, папа вдруг стал поглядывать на нее по-новому. К ее радости, он стал проводить с ней гораздо больше времени, Чем раньше. Мама иногда плохо себя чувствовала, и папа начал вывозить Катарину одну на уикенд в Римини и Пезаро, останавливаться с ней в гостинице. «Девочке так хотелось всю неделю съездить к морю», объяснял он жене.
Скоро Катарина перестала завидовать маме. Папа развратил ее. Сначала под предлогом обучения плаванию трогал ее под водой; потом в один вечер в номере, сказал, что ему надо осмотреть ее, — море было в тот день нечистым, и в организм могла залиться вода — надо было проверить, чтобы она там не осталась.
— Что ты делаешь? — спросила она его, когда он склонился над ней.
Папа, тяжело дыша, красный, стоял перед кроватью на коленях.
— Вода…
— Сделай еще пальцами… — она вдруг догадалась, что вода была не при чем, но она поняла и то, что наконец заслужила равное с мамой внимание. Даже, кажется, большее.
— Только не надо рассказывать маме, — сказал он, — пусть это будет наш Большой Секрет.
После этой поездки, сразу по возвращении домой с ней что-то случилось. Ей стало очень стыдно. Ей хотелось опять стать той Катариной, которая беззаботно просыпалась по утрам, шла в школу, шушукалась на переменках с подружками о мальчиках.
Она стала мыться по пять раз в день, мать не могла взять в толк ее чистоплотности, у нее еще даже не было месячных!
В течение года они с папой еще несколько раз ездили на уикэнд на море. Папа разошелся, и в какой-то момент что-то надломилось в ней, она расплакалась и сказала, что если он тронет ее еще раз, она скажет маме. После этого их совместные поездки к морю прекратились, но начались те самые замещающие сессии — с пальцами.
Жизнь в доме с родителями стала ее тяготить, она стала замкнута, груба. Мать удивлялась такому раннему приходу переходного возраста. Слава богу, сразу после школы какие-то ее знакомые, имевшие друзей в администрации бизнес-школы в Лондоне, предложили отправить Катарину поработать в Англию — «заодно подучит язык».
В Англии ее никто не знал, и она быстро забыла все плохое Все ее друзья и знакомые были новые. Она сама могла стать тем кем хотела и заниматься тем, что любила.
Настроение улучшилось. Катарина вздохнула, перевела взгляд с картины на комикс, лежащий на одеяле; рукой разгладила мятую страницу.
Ну, что там возница?..
Глава V
Животная женщина
Насколько лучше настроение после спорта! Откинув на спину кожаный мешок от Gucci, Геня пружинистым шагом шла по улице Мэрильбоун от спортзала в сторону школы.
Нет, не только гормон счастья серотонин делал ее существование в этот момент легким и радостным — только что в спортзале она совершенно неожиданно для себя освободила из плена животную женщину, столько времени стучавшую ей изнутри в глаза. Причем истеричка оказалась не так уж ужасна, как казалось раньше; она словно залепила и выровняла вдруг своей личностью изъяны и кривизну той рациональной особы, кем Евгения себя всю жизнь считала. Теперь Геня вдруг почувствовала себя какой-то вполне «гладкой» и «круглой» — по крайней мере так ей вдруг стало казаться, и она была весьма довольна эти чувством. Да, да, — те фрагменты старой Гени, которые не могли сладить с жизнью, неожиданно получили подкрепление, оказавшись смазанными сладким бальзамом суеверия, не основанной ни на чем, кроме интуиции, покорности судьбе и веры в нее.
А всего-то в чем было дело? В том, что за час пробежек, растяжек и велосипедов на фоне глядящих с экранов Санта-Клаусов, оленей и обнимающихся семей, в спортзале школы не появился никто. Точнее Генины ощущения можно было передать, сказав, что пока она бегала, крутила педали и толкала тяжести, в спортзале школы появился Никто. Этот Никто заполнил собой весь зал, и сидел в нем, пригорюнившись, смотрел на потеющую не понятно зачем и не понятно для кого, Геню, и говорил ей: «Ну что же ты — Все одна, да одна? Вон даже и билет у тебя второй есть на презентацию, и можешь ты позвать с собой любого парня — будет хоть кто-то сидеть рядом… А вот пойдешь одна и будешь жалеть».