Пациент скорее жив
Шрифт:
– И что дальше? – проворчала Власова. Похоже, она рассчитывала на более легкий способ убрать меня с дороги.
И как же я раньше не рассмотрела возможность участия Власовой во всем этом деле? Действительно, Урманчееву, Марине, Наташе и Антону было бы крайне затруднительно проворачивать свои дела без ведома заведующей. Ее личность казалась мне слишком отличающейся от портрета потенциального преступника, как я его себе представляла, – слишком шумная, громогласная, чересчур заметная и на первый взгляд открытая, ничего не скрывающая… Что ж, психолог из меня никудышный. Жаль только, что я слишком поздно это поняла!
Между
– Думаю, «дача»… Да, именно туда мы ее и отправим!
– Да? И кто же ее повезет? Кстати, как ты намереваешься протащить ее мимо охраны?
– Господи, да у тебя совсем фантазии нет, что ли? – всплеснул холеными руками психоаналитик. – Разумеется, на каталке, как пациентку.
– Ну, это же ты у нас генератор идей, куда уж нам-то, со свиным рылом! – злобно выплюнула Власова.
– В общем, пошли, – сказал Урманчеев, – времени мало. Кстати, что ты ей вколола?
– Адилин.
– Тогда и в самом деле не стоит задерживаться. Но минут двадцать у нас есть, верно?
Психоаналитик был прав, торопясь, – действие кетаминов ограничено. Более того, оно зависит не только от веса, но и от того, как каждый конкретный организм на препарат реагирует, поэтому всякий раз требуется тщательно выверять концентрацию.
Урманчеев словно прочел мои мысли, которые я пыталась скрыть, направив взгляд – единственное, что пока еще мне подчинялось, – в другую сторону.
– Надо бы ввести ей еще пару кубиков, – с сомнением пробормотал он.
– Не боишься, что коньки отбросит? Конечно, так и так от нее избавляться, но у меня был всего один шприц.
Психоаналитик подошел поближе и, сняв бейдж с именем и фамилией с лацкана халата, освободил булавку, на которой он крепился. А затем ткнул меня ею в плечо.
– Нет, – кивнул Урманчеев, – время еще есть. На обратном пути еще прихватим из моего кабинета.
Парочка вышла за дверь, предусмотрительно погасив свет. В замке повернулся ключ, и я осталась в кромешной тьме. Стояла августовская ночь, и окна кабинета заведующей неврологией выходили не на улицу, а на пустырь, поэтому тьма была и в самом деле практически непроглядной. Тем не менее я знала, что глаза скоро привыкнут и постепенно адаптируются, поэтому постаралась сосредоточиться на том, чтобы разработать руки и ноги. Это оказалось непросто: я чувствовала, что действие медикамента ослабевает, но тело по-прежнему мне не подчинялось.
Вообще-то все происходящее сильно походило на сон. Вот ты находишься в темном сыром подвале, связанная по рукам и ногам, а над твоей головой висит на тонкой ниточке топор… И вот, постепенно ниточка рвется, и топор опускается все ниже и ниже, и уже готов опуститься тебе на голову… Но в тот самый момент ты просыпаешься в холодном поту и понимаешь, что кошмар – всего лишь неприятное сновидение. Господи, как же мне хотелось, чтобы сейчас все так и оказалось! Но пробуждение не приходило, а значит, мне самой нужно было срочно что-то предпринимать, чтобы сон не стал явью.
Мне показалось, что я сдвинулась не при помощи мышц, а усилием воли, но это не имело значения. Главное, я все же могла двигаться, хотя конечности сводило судорогой. Ощущение было таким, какое чувствуешь, когда затекает рука или нога, только сейчас словно все тело затекло одновременно. Меня не связали, целиком полагаясь на действие адилина, и благодаря
В тот момент, когда я, пыхтя и отдуваясь, подползала к двери, за ней раздался шорох. Кто-то подошел со стороны коридора и остановился всего в паре шагов от меня: я явственно слышала чье-то дыхание.
Голос еще плохо слушался меня, но все же я сумела издать несколько достаточно громких звуков, походивших на крик о помощи.
– Эй, ты что тут делаешь?! – раздался истерический вопль снаружи.
На сей раз это был голос заведующей неврологией. Потом я услышала, как что-то сказал Урманчеев. По-моему, выругался.
Господи, с кем же они разговаривают? Голоса стали такими тихими, что я уже не различала их, но слышала, что говорят три человека. Вдруг раздался тихий вскрик, а потом на короткое время наступила тишина. Затем дверь открылась, и зажегся свет. Власова стремительно вошла, а за ее широченной спиной я увидела Урманчеева, который что-то тащил с явным усилием. Не что-то, а кого-то… человека, женщину в белом халате… Это была Марина!
– Что вы… – машинально начала я и с радостью поняла, что язык уже полностью слушается меня.
– Глянь-ка, очухалась! – с нескрываемым удивлением воскликнул Урманчеев, разгибаясь. – Сильна, тварь, ничего не скажешь!
– Ничего, сейчас мы все исправим, – усмехнулась Власова, доставая из кармана наполненный шприц.
Мои глаза расширились. Я с ужасом подумала о том, как на меня подействует повторная доза кетамина, и эта мысль вполне могла оказаться последней в моей жизни. Я уже обрела способность говорить и немного шевелиться, но и речи не было о том, чтобы убежать или сопротивляться хоть сколько-нибудь успешно. Мой взгляд метнулся к лежащей на полу Марине. Что они с ней сделали? Убили? Боже, а я-то считала, что старшая медсестра заодно с Урманчеевым! Значит, я ошибалась? Сегодня Звонарева дежурила в приемном отделении, но зачем-то поднялась сюда, услышала за дверью Власовой странные звуки и… попала в ловушку, застигнутая заведующей и психоаналитиком, своим любовником. Подумать только, человек, с которым Марина спала, хладнокровно расправился с ней! Чего же ожидать мне?
Игла впилась в мою руку, хотя я и попыталась отпихнуть Власову, насевшую на меня так, что я едва могла дышать.
– Ну вот, иглу сломала… – вздохнула Власова, ничуть не разозлившись. Она сказала это так, словно журила непослушного пациента, не желающего выполнять предписания врача.
– Ты попала? – озабоченно поинтересовался Урманчеев.
– А то! Опыт, друг мой, не пропьешь!
Я словно окаменела. Теперь кетамин подействовал гораздо быстрее, и я сама себе напоминала подготовленную для мумификации жертву, которую собираются выпотрошить живьем, лишив подвижности, но оставив способность слышать и видеть. Имея перед глазами пример несчастной старшей медсестры, я поняла, что больше надеяться не на что.