Ожидание
Шрифт:
— Маньяк! Извращенец! — прошептала девушка, и, подпершись рукой, задумалась.
Итак, после свадьбы пошел третий месяц, как она уже здесь. Игорь так и не приехал. Скорей всего он и не собирается ехать. Зато он завалил её письмами со своими любве-обильными песнопениями, и уже полностью отравил её существование. Не одно письмо приходило вскрытым. Видно в общежитие кому-то интересна личная жизнь Ники. Вот по-этому она старается сразу же после прихода почтальона спуститься вниз, на вахту, что-бы тут же перехватить адресованное ей письмо.
И ещё есть одна важная причина, что тут ей оставаться нельзя. Она беременна!
Так что сегодня всё решилось. Её уже уволили, хотя все, включая даже врачей, чуть ли до слёз не довели, уговаривая, её остаться. Если бы это зависело от неё! Она бы и в мыслях не уехала с Крыма. Она, кажется, полюбила этот край. Но это всё нюансы! Главное то, что она уезжает не одна. Теперь, ей не надо торопиться. Она поедет поездом, заедет погос-тить к маме на Урал, а потом уедет в Казахстан. Сейчас октябрь, в России ещё тепло, так что можно с недельку побыть дома. Неделю назад она отправила багажом, на имя мужа, свой огромный черный чемодан с вещами, книгами, письмами и фотографиями. Пока это всё её приданое. Оставшиеся вещи Ника стала складывать в большую дорожную сумку. Она заканчивала возиться, когда вдруг из кармана старого халата выпало помятое пись-мо. Она подняла его, раскрыла, и медленно прочитала:
— Здравствуй, мой дорогой, любимый Стриж!
Ника закрыла глаза. Она выучила это письмо почти наизусть. Два месяца назад его переслала ей мама. И лишь тогда Ника узнала о себе ещё одну правду. Несмотря ни на что, она остается и будет оставаться в душе той же маленькой босоногой девочкой, что и прежде, и той-же голенастой девушкой-подростком, и той- же восемнадцатилетней девуш-кой, или даже сейчас, замужней женщиной у которой есть муж, но…
Но даже если она когда-то станет старой и некрасивой женщиной, она всегда, всю свою жизнь, всё равно будет ждать этих писем, которые будут начинаться словами:
— Здравствуй, мой дорогой, любимый Стриж!
Я прошу у тебя прощения за всё, что мог сделать во вред твоей судьбе, во вред нашей любви. Но прости меня, я не мог обещать тебе ничего, так как я, прежде всего человек во-енный. Я мог бы жениться на тебе, но ты бы узнала, что я не могу быть рядом с тобой. Я не хотел фальши, ты слишком мне дорога. У нас с тобой могли бы быть дети, но носили бы они моё имя? Вот вторая моя причина…
И я бы много привёл тебе веских аргументов, и ты, в конце концов, согласилась бы со мной…
Нет! Я не тот, кто нужен тебе. Ты говорила мне о еде, носках и постели, которые нуж-ны любой женщине, что бы почувствовать себя именно женщиной! И, прежде всего, люби-мой женщиной!
Ты права! Ты хранительница очага! Прости, я скатываюсь до банальностей, но пойми!
Может, этого ничего не было бы у тебя, если бы я встал на твоем пути! В конце концов, ты просто возненавидела бы меня, а я не могу этого допустить. Я любил тебя всю жизнь, с самого детства! Я люблю тебя сейчас ещё больше. Я знаю, что только с тобой я получил именно то счастье, именуемое этим странным словом — любовь! И это чувство ещё больше укоренилось в моем сердце.
Прощай любимая!
Прости ещё раз, и пойми меня.
Твой навсегда, Володя.
Ника читала, или вернее нашептывала письмо словно поэму, закрыв глаза и раскачи-ваясь
И пусть Володя больше никогда не появится в её жизни. Пусть! Видно так уготовано ей судьбой. Но его семя засеяно в благодатную почву, и дай Бог, что бы оно дало прекрасный урожай! Дай то Бог!
Девчонки провожали Нику шумной толпой. Они бежали по перрону вслед за медлен-но движущимся вагоном и что-то кричали, махали руками и показывали пальцами "пи-ши", а в глазах у них стояли слёзы. А может это у Ники на глазах эти непрошенные гос-ти, делающие лица девчат туманными и размытыми.
— Ну, ещё бы не плакать! Вон сколько подружек осталось, хоть обратно выскакивай.
Шутливо произнёс пожилой мужчина, сосед по купе, деловито, по-хозяйски располагаясь на нижней полке, напротив Ники.
Она улыбнулась сквозь слёзы. Да! И эта пора закончилась, она знает об этом. Время не-умолимо, и обратно не выскочить из поезда, чтобы догнать то, что уже кануло в прошлое.
Приехала Ника домой к маме глубокой ночью. Таксист, разбитной малый, невысокого росточка, но довольно крепкий и накачанный силой, словно играючи вытащил из багаж-ника большую кожаную сумку, поднёс её к воротам и, слушая, как беснуется и заходится в лае собака, весело сказал:
— Видимо вас здесь не ждут!
— Ошибаетесь, меня здесь ждут всегда! — в тон ему отозвалась Ника, перекидывая не- терпеливо на плечо маленькую модную сумочку.
— Подумайте! А то, может, ко мне махнем! — всё также весело предложил таксист, но Ника, улыбнувшись, покачала головой.
— Ну, пока!
Машина лихо, со свистом развернулась и умчалась прочь, оставив в ночи лишь едкий за-пах выхлопного газа. Девушка открыла ставни и постучала в окно.
— Кто там? — лицо матери показалось в темном проёме, и Ника радостно взмахнув ру-кой, закричала:- Мама, это я!
Мария ахнула, и лицо её исчезло за занавеской.
Мама была одна. Студентки — квартирантки, которых она пускала на квартиру за не-большую плату, разъехались на выходные дни по домам, и этому Ника была даже рада, что никто не мешает им. Они сидели друг против друга, взволнованные встречей, увле-ченные разговором, и, глядя на них можно было сразу и безошибочно определить, что это были мать с дочерью. Те же черные дуги бровей, тонкий прямой нос, худощавое лицо с ост-рым подбородком, образующее характерный треугольник, обрамляет короткая стрижка иссиня черных волос. Но, самое примечательное, глаза этих двух женщин, черные, блес-тящие, обрамленные тонкими длинными ресницами.
— Дочь, а ты похорошела! — проговорила Мария, отметив про себя, что морской климат явно шел на пользу дочери. — А может, это всё замужество влияет так благотворно на тебя?
Мария улыбнулась загадочно, окидывая внимательным взглядом стройную фигурку своей дочери. Та покраснела, поднявшись с дивана, подошла к газовой плите, и поста-вила на огонь чайник.
— Попьем чаю! — предложила она.
— Ну вот, пожалуйста! Совсем памяти нет! Надо было давно чайник поставить, так ведь нет, сижу и лясы точу! — засуетилась Мария, смахивая со стола невидимые крошки.