Отвертка
Шрифт:
Я дошагал до Невского, подошел к краю тротуара и поднял руку. Если водитель попадется нормальный, то денег должно хватить ровно на то, чтобы доехать до моего блочного гетто.
Назвать меня, живущего в Купчино, петербуржцем можно только в той же мере, в какой житель Южного Бронкса является ньюйоркером.
Я ждал меньше двух секунд. После этого, заломив вираж и окатив меня водой, к тротуару подрулил громадный черный джип. Ну, может, не очень громадный… знаменитому ленинскому броневику размерами он, пожалуй, уступал.
Переднее
— Садись, брат, подвезем.
— Спасибо. Я уж как-нибудь сам.
Прикрываясь ладонью от хлещущего дождя, бритый в упор посмотрел на меня. Сросшиеся брови. Ломаные-переломаные уши. Нос, выглядевший так, будто скульптор, лепивший это лицо, в последний момент решил вдавить его глубоко внутрь головы.
Обаятельный юноша.
— Тебе же сказано: садись.
— Мне в другую сторону.
Я улыбнулся и неторопливо, сохраняя собственное достоинство, зашагал прочь.
Джип дал задний ход. Еще до того, как он полностью остановился, двери распахнулись и из машины выскочили трое.
Унылые гиббоны под два метра ростом. Они начали обступать меня, прижимая к стене.
Происходящее меня удивляло. Чего им от меня нужно? Не вынимая рук из карманов куртки и улыбаясь так, что у меня затекли мышцы лица, я медленно, чтобы до них дошло, проговорил:
— Вы ошиблись. С кем-то меня спутали. Денег у меня нет. Я иду домой. Дойду сам. Спасибо за помощь.
Ни слова не говоря, тот, что был поближе, схватил меня за куртку и рванул на себя. С сочным хрустом куртка порвалась. На асфальт посыпались пуговицы.
Я люблю эту куртку. Ничего особенного: черная немецкая military куртка с капюшоном. В любом секонд-хенде за $25 вы купите такую же или даже лучше. И тем не менее я люблю эту куртку.
Я многое в ней пережил, а, кроме того, другой у меня просто нет. Так что ударил я его еще до того, как успел задуматься, правильно ли поступаю.
Удар пришелся чуть повыше скулы. Практически в висок. Парень грохнулся на тротуар. Лицом в неглубокую лужу.
Двое его приятелей не ожидали такого поворота и растерялись. Невский, насколько позволял разглядеть дождь, был пуст. Ни прохожих, ни милиции.
Идиоту понятно: нужно было разворачиваться и бежать… без оглядки… покуда жив… но двое оставшихся гиббонов стояли так, что отрезали мне все пути. Я должен был сбить с ног как минимум еще одного.
Я сделал шаг вперед… одновременно отводя правое плечо… и тут я услышал голос… голос, который я не ожидал услышать.
— Ты чего разошелся, красавчик?
Я повернулся к джипу. Там, в проеме задней двери, высунув коленки под дождь, сидела Жасмин. Герл-френд убитого китайца.
Я отвлекся всего на секунду. Этого было достаточно. В мозгу взорвалась маленькая ядерная бомба, и последнее, что я увидел, это огромные, куда больше неба, желтые глаза девушки, которую звали как цветок.
5
Терять
Приходить в себя — тяжелее.
Первой, еще до мыслей и эмоций, просыпается боль. Тупая боль в том месте, куда пришелся удар. Очень быстро боль становится невыносимой. Она заполняет всю голову и начинает изнутри стучаться в закрытые веки.
Ты открываешь глаза, и тут начинается самое тяжкое.
Я попытался открыть глаза, но сразу же снова их закрыл. Подождал с полминуты и попытался еще раз.
Левый глаз заплыл и не открывался совсем. В правом на мгновение мелькнул окружающий мир. Глумливый и коварный, он норовил уплыть вбок, расплывался и не желал принимать узнаваемые формы.
По мере того как я приходил в себя, боль обнаруживалась в самых неожиданных местах. Болело почти все… ну, кроме разве что пальцев ног.
Языком я пощупал зубы. Вроде бы все на месте. Это хорошо. Зубы и ребра — самое главное. Их всегда ломают в первую очередь.
Стул, к которому я был привязан, стоял посреди комнаты. Та была небольшая и плохо обставленная. Диван, ковер, пара стульев. В углу черно-белый телевизор.
На диване лежал здоровенный бритоголовый тип и крутил ручку настройки радиоприемника. Радио-певцы испуганно хрюкали внутри.
Еще один здоровяк сидел на стуле прямо напротив меня. На физиономии здоровяка расплылся огромный, от уха до носа, синяк.
Набитые кулаки, пятьдесят четвертого размера пиджак, шея борца-тяжеловеса. А на шее — дебильная голова пятилетнего ребенка.
Чтобы все достоинства столь замечательной головы были лучше видны окружающим, парень наголо брил свой недоразвитый череп.
— Дима, он очнулся.
У парня был недружелюбный голос. Его дорогой пиджак был весь заляпан грязью. Есть от чего быть недружелюбным.
— Очнулся? Это хорошо.
Лежавший на диване Дима оставил в покое приемник, встал и потянулся. У него был огромный… необъятный организм.
Дима шагнул поближе ко мне.
— Значит, ты у нас тот самый журналист Стогов?
— «Тот самый»? Развяжи руки, я дам тебе автограф.
— Давай лучше я дам тебе по зубам. Хочешь?
— Не-а.
— Хорошо, что не хочешь.
По идее, глядя на него, я должен был описаться от испуга. Терпеть не могу типов, ведущих себя как герои дешевых gangsta-movie.
Я попробовал угадать:
— Грабить будете?
— Зачем грабить? Нам чужого не надо. Ты нам, Стогов, наше отдай.
— А я что-то брал?
Дима походил по комнате, а потом сел верхом на колченогий стул.
— Стогов, давай не будем ссориться.
— Давай.
— Отдай бумагу по-хорошему.
Я напрягся, пытаясь понять, о чем он.
— О чем ты?