Отвергнуть короля

Чедвик Элизабет

Махелт никогда еще не выговаривали так сурово. До того как выйти замуж, она была любимой избалованной дочерью. Сердце бешено билось. Девочка была испугана, загнана в угол и разъярена.

– Он мой брат, – повторила она.

– Разумеется, и у вас будут прекрасные возможности встретиться с ним, не предпринимая безответственных побегов под покровом ночи. А теперь идите и принесите мне то, ради чего это было затеяно.

У Махелт перехватило дыхание.

– Я не понимаю, о чем вы.

– Так загляните

в свой матрас, чтобы освежить память. Принесите мне это письмо. Я не потерплю, чтобы меня держали за дурака. Гамо, проводите ее, – махнул он одному из рыцарей.

Махелт вышла из комнаты на дрожащих ногах. Не было ни малейшей возможности избавиться от письма или испортить его в присутствии рыцаря с жестким лицом, и поскольку свекор знал о существовании письма, то уже опережал ее на один шаг в этой игре. Когда она вошла в комнату, Эдева была еще там, и Махелт поняла, кого винить.

– Я должна была ему признаться, миледи, – плакала Эдева, вновь заламывая руки. – Я так боялась за вас…

Махелт промолчала, ярость настолько переполняла ее, что иметь дело с Эдевой, даже просто говорить с ней, было невыносимо. Когда под холодным пристальным взглядом Гамо девочка вынимала сложенный пергамент из прорези в матрасе, ей хотелось умереть. Брат доверился ей, а она не смогла справиться с заданием. Если бы лестница по-прежнему была под рукой, Махелт снова перекинула бы ее через стену и сбежала. Но ей оставалось лишь замкнуться в себе со злостью и стыдом, словно наблюдая со стороны, как незнакомка спускается по лестнице, входит в комнату и протягивает пергамент ожидающему мужчине.

Граф с непроницаемым лицом прочел страницу.

– Это не слишком хорошо свидетельствует о вашем брате и его верности, – ледяным тоном произнес он. – Как и о вашей, собственно говоря. – Он поджал губы. – Вам необходимо усвоить, моя девочка, на чьей стороне вы находитесь и чьим интересам служите. Не вашего брата и не родной семьи. Вы служите дому, в который вошли. Пока вы живете под этой крышей, ваша верность принадлежит семье Биго и честь превыше всего. Это ясно?

Махелт заскрипела зубами.

– Да, сир, – произнесла она, зная, что никогда не простит свекра за это унижение.

По-королевски высоко держа голову, она подошла к груму брата и встала рядом с ним в знак солидарности.

– Если бы вы были моей родной дочерью, я привязал бы вас к столбу и высек! – прорычал Роджер. – Очень жаль, что ваш отец не применял плеть, когда следовало. Я был слишком снисходителен. Раз у вас нашлось время на подобную выходку, значит у вас было слишком мало дел. Меня достало это… это осиное гнездо.

Граф швырнул пергамент в жаровню и смотрел, как он скручивается и вспыхивает, прежде чем рассыпаться пеплом.

– Можете забрать своего сообщника и позаботиться о нем. Затем он

может идти, и я не желаю больше ничего об этом слышать… никогда. Освободите его, – махнул он рукой.

Махелт присела в реверансе перед графом и помогла Таранту дойти до ниши в конюшнях, где хранилась упряжь. Она велела мальчику принести миску воды и тряпку, чтобы промыть лиловый распухший глаз грума, и сама принесла ему хлеб и эль. Тарант выпил, но есть не стал, потому что потерял несколько зубов.

– Он знал, госпожа, он знал, – бормотал Тарант, пока Махелт хлопотала вокруг него. – Но я ему ничего не сказал, клянусь, не сказал.

– Знаю. – У нее сжималось горло. – Я всего лишь хотела помочь своей семье.

Махелт казалось, что она не вынесет подобного бремени. Девочке было жаль Таранта, она чувствовала себя виноватой перед ним. Ей казалось, что ее тоже избили.

– Как ты думаешь, граф правда сообщит королю Иоанну? – прошептала она.

Тарант сделал глоток эля и ахнул от боли.

– Нет, госпожа, потому что король может заподозрить его в соучастии. Уверен, он просто пытался вас запугать.

– Я всего лишь хотела поступить, как лучше, но все запуталось. – Махелт склонила голову.

Тарант жестом попросил ее перестать обрабатывать его синяки.

– Наберитесь храбрости, молодая госпожа. Пусть все успокоится.

Махелт было стыдно, что грум, невзирая на боль, пытается ее утешить. Граф полагает, будто преподал ей урок относительно поступков и их последствий, но она всего лишь пыталась помочь своей семье и искренне негодовала из-за того, как свекор ее унизил.

– Я не хочу, чтобы ты возвращался к моему брату, – сказала она. – Отправляйся в Ирландию, к моей матери и Жану Д’Эрли.

Помогая Таранту забраться на лошадь, Махелт пересказала ему все, что смогла запомнить из содержимого письма. Не идеально, но лучше, чем ничего. Она словно бросила вызов, и ей стало легче.

* * *

Когда Тарант уехал, сгорбившись над седлом и потирая помятые ребра, Махелт отправилась в комнату Иды, зная, что этого от нее ожидают и необходимо исполнить свой долг, как бы неприятно это ни было.

Ида плакала, и лицо ее стало пятнистым и опухшим. Она сидела у окна с шитьем и быстро клала аккуратные стежки, как будто могла заштопать мир и вернуть все в надлежащее русло. Махелт замерла на пороге, испытав чувство вины при виде склоненной головы и скорбного лица этой женщины. Она пересекла комнату и обхватила свекровь руками.

– Простите, что причинила вам неприятности, миледи матушка, – искренне произнесла девочка. Меньше всего ей хотелось расстраивать Иду.

Свекровь сперва казалась суровой, но в конце концов смягчилась и приняла объятие, хотя и не ответила на него.