Отражение
Шрифт:
Погруженный в мысли, я не спеша пришел домой, задумчиво прошел в комнату и, вставив в эпидиаскоп сделанный мной большой негатив, включил его. На столе гостиной вспыхнуло во много раз увеличенное изображение.
Газета француза лежала на столе под таким углом, что ни числа, ни заголовка мне разобрать не удалось.
Я был разочарован, но, тем не менее, продолжал внимательно изучать фотографию: а вдруг да повезет. И действительно, в самой глубине кафе, возле кассы, висел настенный календарь. Цифры и буквы на нем были нечеткие, но в целом прочитать их было можно. Апрель прошлого
В конце апреля прошлого года лошадей Элджина Яксли отправили попастись на травке, а четвертого мая их застрелили.
Я выключил проекционный аппарат и поехал на Виндзорские скачки. Концы с концами не сходились. Я ощущал себя человеком, который долго блуждал
по лабиринту и, казалось, вот-вот должен оказаться у выхода, но, завернув за угол, обнаруживает, что попал в тупик, окруженный огромным частоколом.
В тот день на Виндзорских скачках были представлены весьма средние силы: все «звезды» участвовали в более важных скачках в Челтнеме, и благодаря слабой конкуренции один из самых медлительных стиплеров Гарольда оказался на высоте. Половина его престарелых соперников сошла с дистанции, любезно уступив ему место, и мой дряхлый скакун, в изнеможении опустив голову, выложился до конца и первым финишировал на трехмильной дистанции.
С вздымающейся грудью он стоял в загоне для расседлывания победителей и ждал, пока я, тоже уставший как черт, расстегну подпругу и сниму седло. Наградой за эти старания мне была радость его владелицы — пожилой леди, безраздельно преданной своему питомцу.
Я знала, что когда-нибудь он обязательно выиграет! — воскликнула она, светясь от радости. — Знала! Молодец наш старичок. Молодец, — согласился я. Знаете, это его последний сезон. А потом — на заслуженный отдых. — Она похлопала его по шее и шепнула на ухо. — Все мы уже постарели, правда? Что поделаешь — жаль, но ничто не вечно. Все имеет свой конец, верно, старичок? Но сегодня у нас праздник.
Я пошел в весовую и встал на весы, а в ушах у меня все еще звучали ее слова: все имеет свой конец, но сегодня у нас праздник. Десять лет у меня был праздник, но все имеет свой конец…
Все во мне по-прежнему восставало против мысли о том, что для меня скоро все кончится, и особенно, что виной этому — Виктор Бриггс, но где-то в глубине души слабый росток смирения пускал свой первый листочек. Жизнь изменяется, все имеет свой конец. Да и сам я менялся. Я не хотел этого, но это происходило помимо моей воли. После долгого, спокойного плавания я теперь медленно дрейфовал по направлению к берегу.
На этой неделе я, вопреки обыкновению, выиграл четыре скачки. Я был в отличной форме. Я выиграл заезд на аутсайдере. Мне предложили участие в пяти
других заездах на следующей неделе. Это было наглядное подтверждение формулы «успех порождает успех». Все было прекрасно: казалось, мне
улыбается весь мир. Всего неделя прошла с того дня, как я скакал на Рассвете, а настроение изменилось так, будто это было бог весть как давно.
Со всех сторон звучали поздравления. Мои сомнения мигом улетучились. Если бы меня спросили в тот момент, не собираюсь ли я бросать жокейское ремесло, я бы ответил: «М-м, да… лет через пять».
Но
Джереми Фоук сдержал свое обещание и приехал на следующее утро. Он протиснул свое аистиное тело в дверь и прошел за мной в кухню.
Шампанского? — спросил я, вынимая из холодильника бутылку. Ээ… да ведь сейчас только десять… — замялся он. Как-никак четыре победы. Такое не каждый день бывает, — сказал я. — А может, кофе хочешь? Ээ… вообще-то, ладно… выпью шампанского.
Он сделал первый глоток с таким видом, будто
совершал тяжкий грех, и я подумал, что, несмотря на все свои хитрости, в душе он все же остается конформистом.
Вопреки обыкновению, сегодня Джереми попытался придать одежде небрежность. На нем была шерстяная клетчатая рубашка, вязаный галстук и новый голубой свитер. Наверное, мой вид — расстегнутые воротнички и манжеты, небритый подбородок — внушил ему ужас, но виду он не подал. Как всегда, собираясь с мыслями, он обвел взглядом всю комнату, начав с потолка.
Ты видел… э… Джеймса Нора? Видел.
Я усадил его за кухонный стол на кожаный диван и, взяв бутылку, сел рядом.
Он наслаждается семейным союзом в Камден- Хилле. О! — сказал Джереми.
Я усмехнулся.
Однажды миссис Нор без предупреждения нагрянула к нему. Раньше она там не бывала. А тут увидела дружка Джеймса и поняла, что ее сынок — гомосексуалист. О! — воскликнул Джереми, до которого наконец дошло что к чему.
Я кивнул.
Так что на потомство рассчитывать не приходилось. Вот почему она вспомнила об Аманде. — Он вздохнул и снова отхлебнул шампанского. — А ты уверен, что он гомосексуалист? Он что, сам это сказал? Считай, что так. Понимаешь, я гомосексуалистов знаю — сам когда-то жил у такой парочки.
Смутившись, Джереми уткнулся носом в стакан, а я подумал о Данкане и Чарли, у которых жил целых три года. Чарли был старше Данкана — взрослый человек сорока с лишним лет, обстоятельный, трудолюбивый и добрый. Для меня Чарли был всем — отцом, дядей, защитником. Данкан был болтун и склочник, но с ним было весело. Ни один из них никогда не пытался привить мне собственные пороки.
Постепенно Данкан становился менее болтливым й более склочным и с ним было уже не так весело. Однажды он влюбился в кого-то другого и ушел из дома. Чарли сильно горевал и был безутешен. Он обнимал меня за плечи, прижимал к себе и плакал, и я тоже плакал над несчастьем Чарли.
Меньше чем через неделю приехала моя мать — она как смерч ворвалась в комнату.
Ты же понимаешь, Чарли, дорогуша, — затараторила она, — что теперь, когда Данкана нет, Филип больше не может оставаться у тебя. Посмотри только, милый, в каких ужасных он растет условиях! Сам видишь, миленький, он ни минуты не может больше здесь оставаться. — Она взглянула на меня — такая же веселая, но более хрупкая, чем раньше, и менее красивая, — Иди собирайся, Филип, милый. Мы едем в деревню.
Чарли пошел в маленькую, похожую на коробку, комнату, которую они с Данканом выстроили для меня в углу фотостудии. Я сказал ему, что не хочу уезжать.