Отражение

Фрэнсис Дик

От ипподрома до Лондона, где жил Джеймс Нор, расстояние вдвое меньше, чем от моего дома, поэтому со скачек я прямиком поехал к нему на Камден-Хилл. Всю дорогу я надеялся, что не застану его, но когда я нашел улицу и дом и нажал на кнопку звонка, дверь открыл человек лет сорока, который подтвердил, что он и есть Джеймс Нор.

Естественно, он был немало изумлен, увидев перед собой неизвестного племянника, свалившегося как снег на его голову, однако, после недолгого колебания, все же пригласил меня в дом. Мы прошли в гостиную. Она вся была уставлена викторианскими безделушками, а от яркого цвета стен у меня зарябило в глазах.

— А я-то думал, Кэролайн сделала аборт, — грубо сказал он. — Мать

говорила, что избавилась от ребенка.

Пухлый, с дряблым телом, маленьким ртом и каким-то скорбным выражением в глазах, он ничуть не походил на свою сестру. У него не было ни ее насмешливой легкости, ни грациозности, ни горячечной суетливости, и я сразу же ощутил возникшую между нами неловкость, с каждой минутой все больше и больше ненавидя поручение Джереми.

Я объяснил ему, что разыскиваю Аманду. Поджав губки, он слушал меня с нарастающим беспокойством.

— Старая грымза уже несколько месяцев твердит, что лишит меня наследства, — яростно сказал он. — С тех пор, как здесь побывала. — Он скользнул взглядом по комнате, в которой ничто не напоминало о моей матери. — Пока я бывал у нее в Нортэмптоншире, все было хорошо. А потом она вдруг заявилась сюда без приглашения. Старая грымза!

— Она больна, — сказал я.

— Ну конечно. — Он резко взмахнул руками. — Я предложил ее навестить. Нет, говорит. Видеть меня не хочет. Старая дура!

Раздался нежный звон — медные часы на каминной полке пробили полчаса. Здесь все было высшего качества и начищено до блеска. И старинные безделушки Джеймса Нора оказались не подделкой, а настоящим антиквариатом.

Что я, дурак, помогать тебе искать эту девчонку! — заявил он. — Да если ее никто не найдет, рано или поздно вся недвижимость достанется мне, есть завещание или нет. Но ждать мне придется долго. Много лет. И все из-за ее дури! Почему? — спокойно спросил я. Ноэля Кауарда' же она любила! — обиженно ответил он, всем тоном подчеркивая, что если уж она любила Ноэля Кауарда, то должна была любить и его. Это еще ни о чем не говорит, — сказал я, поняв наконец, в чем дело. Я не хотел, чтобы она ко мне приезжала. Не явись она сюда, не было бы никакого шума. — Он пожал плечами. — Ну что, уходишь? Больше тебе здесь делать нечего.

Он направился к двери, но тут она открылась, и в комнату вошел мужчина в клеенчатом фартуке с деревянной ложкой в руке. Он был гораздо моложе Джеймса и тоже явно гомосек.

Здравствуй, радость моя! — воскликнул он, увидев меня. — На ужин останешься? Он уходит, — оборвал его Джеймс.

Они посторонились, уступая мне дорогу. Выйдя в холл, я спросил человека в фартуке:

Вы видели миссис Нор, когда она приезжала сюда? Ну конечно, радость моя, — горестно начал он, но потом увидел, что Джеймс делает отчаянные знаки и замолчал. Я смущенно улыбнулся, глядя поверх их голов, и пошел к двери. Удачи я тебе не желаю, — напутствовал меня Джеймс. — Эта девка Кэролайн плодила детей, как кроликов. Я никогда не любил ее.

*Куард Ноэль Пирс (1899–1973) — актер и драматург, гомосексуалист

Вы ее помните? Она вечно надо мной смеялась и выставляла

дураком. Я был рад, когда она уехала.

Я кивнул и открыл дверь.

Погоди, — вдруг сказал он и подошел ко мне.

Я понял, что у него созрела какая-то идея.

Мать, конечно, тебе ничего не оставит, — начал

он.

Почему же? — спросил я.

Он нахмурился.

Ужас, что было, когда Кэролайн забеременела. Кошмар один. А крику-то… Я помню это… хоть и не знаю, в чем там дело было — мне не объясняли. Я только знаю одно: все изменилось из-за тебя. Кэролайн ушла, а мать превратилась в мерзкую старую грымзу. Что мне только довелось пережить, пока я жил с ней! Она ненавидела тебя… Ей даже мысль

о тебе внушала отвращение. Знаешь, как она тебя называла? «Омерзительный зародыш Кэролайн», вот как! Омерзительный зародыш Кэролайн.

Он выжидательно уставился на меня, но, по правде сказать, я ничего не испытал. Ненависть старухи была мне безразлична.

Я поделюсь с тобой, — сказал он, — если ты сможешь доказать, что Аманда умерла.

В субботу утром мне позвонил Джереми Фоук.

Будешь завтра дома? — спросил он. Да, но… Хорошо. Я к тебе заскочу. — Прежде чем я успел возразить, он повесил трубку. Что ж, хорошо, что теперь он хоть предупреждает меня о своем визите: все-таки достижение.

В субботу на почте я столкнулся с Бартом Андерфилдом. Я решил обойтись без обычного вялого приветствия и сразу взял быка за рога.

А где сейчас Элджин Яксли, Барт? В Гонконге, — ответил он. — А что? В отпуске? — продолжал я. Да нет, конечно. Он там живет. А сейчас он приехал, да? Нет, не приехал. Он бы мне сообщил. Но он ведь должен быть здесь, — настаивал я.

Почему это должен? — раздраженно сказал Барт. Нет его. Он на конном заводе работает — там особо не разъездишься. Время прижимает. А тебе-то что до этого? Мне просто показалось… что я его видел. Когда? Быть не может. М-м… на прошлой неделе. Точнее, восемь дней назад. Ошибочка вышла, — торжествующе сказал Барт. В тот день Джорджа Миллейса хоронили, и Элджин мне телеграмму прислал… — Он вдруг осекся, глаза забегали, но он продолжал… — из Гонконга прислал. Выражал соболезнования? Джордж Миллейс, — ядовито сказал Барт, — был дерьмом. А ты что же, сам, значит, на похороны не пошел? Сдурел, что ли! Да я бы плюнул на гроб. Поймал он тебя в объектив, а, Барт? Андерфилд сузил глаза и не ответил. Ну ладно, — сказал я, пожав плечами, — наверно, теперь, когда Джордж умер, многим полегчало. Да уж свечки ставят во славу господа, будь уверен. Кстати, ты ничего не слышал о том парне, который пристрелил лошадей Элджина? Как там его имя… Теренс О'Три? В тюрьме сидит, — сказал Барт. Как в тюрьме? — удивился я и стал загибать пальцы. Март, апрель, май… он уже должен был выйти. Ему срок накинули, — сообщил Барт. — Надзирателю по роже дал. Откуда ты знаешь? — с любопытством спросил я. Я… ээ… да говорят. — Он вдруг повернулся, видимо, решил, что разговор зашел слишком далеко, и пошел прочь. Ну ты, конечно, слышал, что дом Джорджа Миллейса сгорел? — крикнул я вдогонку.

Он остановился и кивнул.

Ясно. На скачках говорили. А ты знаешь, что это был поджог?

Он застыл как вкопанный.

Поджог? — изумленно переспросил он. — А зачем?.. О! — Тут он понял зачем, а я подумал, что нарочно такое изумление на лице не изобразишь.

Он ничего не знал.

Эл джин Яксли был в Гонконге, а Теренс О'Три — в тюрьме. Ни они, ни Барт Андерфилд не грабили, не избивали и не поджигали.

Все оказалось куда сложнее, чем я предполагал.

С выводами я поспешил.

Я недолюбливал Джорджа Миллейса и поэтому без труда уверовал в его непорядочность. Уличающая фотография действительно была сделана им, но доказательств, что Джордж использовал ее, у меня не было. Мне было известно одно: Элджин Яксли поступил на службу в Гонконге, вместо того, чтобы вложить полученные по страховке деньги в скаковых лошадей. Это право любого человека. Здесь нет ничего противозаконного.

Но закон он, тем не менее, нарушил. Он обманул суд, присягнув, что никогда не встречался с Теренсом О'Три. Когда же. они встречались? В феврале уже состоялся суд, и О'Три был заключен в тюрьму. Перед судом, зимой? Отпадает — тогда стояла хорошая погода и еще… — В моем мозгу вдруг четко всплыло то, что я еще тогда бессознательно отметил. — Газета! На столе перед французом лежала газета, на которой можно было рассмотреть число.