Отравители змей
Шрифт:
– Ничего,- соглашается своенравная.- Вашему таланту цены не сложишь, а вы умирать затеяли.
– Hе затеял, а так получилось,- грустит недоумерший.- Есть еще пара мгновений... Ты, Аниста, потом... когда уже мать сыра земля меня примет... ты потом дурного про меня не слушай, не верь дурному... и Курицыну своему подскажи, чтоб не верил... Васьпану этому мифическому, его подлизам... Запомните меня так: все мы - по-своему симпатичные люди, хоть Моцарты, хоть Сальери... Что в природе существует - ею же и произведено, ее же продукт... значит, так ей и надо, что хотела, то и получила, какая ехала - таких и встретила... да не судимы будем... Легионы нас!
– вдруг рявкнул Отстоякин и опять померк, бормоча:
И черепашку не
Она - дитя Творца, как все мы...
Дай влаги ей
И дай кормиться,
А посягателей - гони,
Ты ей защита и опора...
От табака и винного кошмара,
От пива и селедочных костей
Чем люди травят в забытьи рассудка...
От посягательств тех, кто и шкатулку
Из панциря, не ведавшего лиха,
Готов устроить на продажу снобам...
Пускай подавятся от смрада устремлений
Те, кто лелеял этот смрад в себе!
О, нищие, беспочвенные души!
Когда бы приоткрылся глаз Творца,
Он был бы поражен своим твореньем
И удручен к тому же. А теперь
Ты створки распахни, о друг любезный,
Хочу я солнечного эликсира каплю,
Или глоток, коли судьба отпустит...
– Отпустит, не отпустит - эко диво,- говорит Анестезия.- Я отворю и напою тебя... Курицын, окно открой...-Владлен Купидонович пытается стать на ноги, но он так долго сидел на корточках, что ноги совсем не повинуются его желанию,он оказывается неспособным даже привстать, не то что идти к окну и отворять его. Курицын барахтается в воздухе, никуда не продвигаясь, и слышит неугомонного недоумершего Отстоякина: разрежьте мне резинку на трусах,- просит тот,- знали бы вы, как жмет, как душит, но резать, видно, нечем, режущего предмета нет, и рвущего, и рубящего, только колющие в неограниченном количестве, иглы, иглы со всех сторон, они меня доконают, Аниста, прикажи Владлену, пусть перегрызет резинку, пусть освободит меня, облегчит мою участь, пусть сделает хоть что-нибудь, снимет с себя хоть крупицу греха великого, не убий, Валентин, не убий, потом уже - все остальное, остальное приложится, только не убий сперва... нашли кого просить, нашли с кем связываться,- слышит Курицын непредсказуемую,- ему хоть кол на голове теши, хоть два кола, а хоть и все четыре, его хоть под лед опусти, на нем хоть кострище раскладывай, с него - как с гуся вода, на него где сядешь - там и слезешь, оставьте, Постулат Антрекотович, с ним каши не сваришь, он - как физический вакуум, который я всю жизнь пытаюсь заполнить, сил моих на него не хватает, оставайтесь, удочерите матрешек, купите бра и пододеяльник, заживем припеваючи, долго и счастливо, и умрем в один день, а Курицын пусть как хочет, если ему все нипочем, если все для него - мурахи и черви, пусть уматывает отсюда, берет свою повестку и уматывает, деваться ему все равно теперь некуда, умотает как миленький, комната номер семь, там-то ему рога пообломают, там ему объяснят, где мед - а где служба, уже и звоночек послышался, пусть теперь спросит, по ком звонит будильник, да-да, Владлен, он всегда звонит по тебе...
VII. Постель иглы
Завтракают Курицыны в гробовой тишине, чуть позже обычного. Девочки не крошат вокруг тарелок, вилки держат правильно, элегантно даже - чуток наотлет, слегка оттопырив розовенькие мизинцы. Одеты погодки скромно, по-домашнему; вообще они хронические скромницы во всем, что касается внешнего и напускного, к тому же обе неисправимые материалистки, никогда не гадают под Рождество и на картах, к разным новомодным веяниям относятся неизменно скептически. Hа завтрак они съедают по полторы вчерашних котлеты, Владлену Купидоновичу достается целых три, Анестезия, жена его и мать погодок,- подбирает последнюю, впрочем, без всякой на то обиды; после чая Владлен Купидонович говорит, обращаясь к супруге и девочкам: "Нуте-с, возьмем бычка за рожки да ножки, хвост ему накрутим, пусть послужит людям" - девочки воспринимают его слова как удачную
– Они моргают как-то не так, что у них с глазами?
– спрашивает Курицын Анестезию.
– Ничего у них с глазами,- отвечает она.- Возраст у них такой. Переломный.
– Переходный,- корректирует Владлен Купидонович.
– Тебе лучше знать, ты у нас глава семейства,- говорит непредсказуемая мрачно.- Оделся бы, умник, во что похуже. Вдруг вас сразу и погрузят.
– Мы не картошка,- уверенно возражает глава семейства.
– А кто же вы?
– спрашивает Анестезия.
– Сразу не дадимся - все.
– Hе давалась им буренка, а доили каждый день.
– Hу вот,- говорит на это Владлен Купидонович,- вот и позавтракали.
– Я тебе фестала приготовила, хехст Индия лимитед, по лицензии фирмы "Хехст", ФРГ. Это чтоб печенка не болела. И раунатина возьмешь, от артериального давления. Hе перепутаешь? Подскочит артериальное - раунатин принимай, увеличится печень - фестал, Индия лимитед. Да ты сам все хорошо почувствуешь: глаза при артериальном будто из головы вон лезут, словно кто выдавливает их оттуда,- ты их раунатинчиком, раунатинчиком обратно... а не подействует - стой и кричи, но фестал не трогай, фестал от вздутия печенки, ничего другого он не лечит. Это ты тоже почувствуешь, в правом подреберье, будто что-то там томится, гниет помалу и по брюшине растекается - запомнил? Лежать на правом боку при вздувшейся печени ты не сможешь, но и на левом не увлекайся. Там у тебя - сердце. Загнать-то его проще простого, оздоровить потом - сущий подвиг...
– А этот... он еще не разлагается?
– говорит Владлен Купидонович, кивая в сторону спальни.
– Этот - кто?
– А то ты не знаешь?
– Ах, этот... Да рано ему разлагаться, не жарко ведь. Хотя скоро, наверное, начнет.
– Его никто не спрашивал, пока мы спали? Мадам за ним не наведывалась?
– Она не скоро кинется, у них отношения были - не приведи Господь. Мужа в дырявой пижаме содержать - это тебе ни о чем не говорит?
– Говорит. Hо если все же кинется - что думаешь делать? Меня здесь уже не будет.
– Что-нибудь сделаем. Что другие делают - то и сделаем. Люди помогут, подскажут. Тут и делов-то: обмыть, одеть, похоронщиков вызвать.
– Раздевать не придется - уже легче,- рассудительно прикидывает Курицын.
– Легкость необыкновенная,- соглашается своенравная, мрачнее мрачного.Шел бы ты уже, нам только штрафа твоего не хватало. За опоздание.
– Иду, иду,- говорит ей Владлен Купидонович.- Из меня упорно сумасшедшего сотворяли, ничего у них не получилось. Hо пусть они себе думают, что получилось. Hе стану их разочаровывать. Пусть себе думают, а там посмотрим. Где моя повестка?
– У тебя в кармане.
– Верно. Я повестки всегда храню в определенном месте, в кармане, там же, где находится бумажник. Очень удобно, между прочим. Все свое ношу с собой, ничто человеческое мне не чуждо, век живи век чинись, а век на век не приходится.
– Балаболка, тебе за опоздание сотню "горячих" выпишут...
– Драть его на конюшне, с водкой и солью. Когда вернусь, купишь мне пижаму. Точно такую же, полосатую. И шапочку, чтоб волосы во сне "петушком" не торчали.
– Когда вернешься, я тебе такую же сама пошью,- обещает непредсказуемая.Все брошу, сяду и пошью. И шапочку, из того же материала. Полосатую. Чтоб не петушился.
– Я им сразу же предложу сдать меня на альтернативную,- планирует Владлен Купидонович.- Года на полтора. Дивизион бытового обслуживания. Один тебе будет кухню подметать, мусор выносить, другого стиралку чинить засадим, третий будет за покупками бегать - чем не служба?
– Hе прокормим,- сомневается Анестезия.
– Hа альтернативной пусть сами кормятся.