Открытый счет
Шрифт:
— Работа эсэсовцев! — мрачно оглядываясь вокруг, пробормотал Вендель.
Он уверенно шагал по шоссе, лишь иногда обмениваясь с едущими на запад короткими фразами. Никто не спрашивал у них, зачем они идут в Шведт. И Зубов подумал, что немецкие мужчины и женщины потеряли интерес ко всему, что не касалось сохранения маленького беззащитного ручейка их собственной жизни в этом мутном, бурном, нескончаемом потоке людского несчастья, который заполнил собою до краёв все дороги Германии.
Перед самым городом Зубов предложил свернуть в лес, примыкавший к окраине Шведта. Здесь Вендель зарыл под сосной свою рацию. На дороге
Затем, минуя маленькие озерца, разведчики проникли на улицы Шведта с их небольшими особняками, сложенными, как и почти все старинные дома в Германии, из тёмно-красного кирпича.
Тихие улицы вели к центру города и его торговому центру. Там на площади возвышалось видное издали конусообразное, с острым шпилем здание ратуши. Как и все малые города Померании, Шведт как бы каменными кругами разрастался от базара, как от эпицентра жизненных интересов населения.
— Смотрите, Александр Петрович, сколько в Шведте пивнушек, — сказал Вендель, когда они шли по улице к ратуше. — Уйма!
— А промышленности никакой. Церкви и пивные.
— Мы, немцы, обожаем пиво. Немецкая пивная — это ведь больше чем, как это по-русски, „забегаловка“. Это и клуб, и маленький театр, и микропарламент. Споры, новости, вырабатывается общественное мнение.
— А мюнхенскую пивную помните, где выступал Гитлер? Надо бы после войны это здание сжечь, а пепел развеять.
— Да, верно, а всё же мы, немцы, любим пиво…
…От окраины до центра ходьбы не больше пятнадцати минут. Чем ближе к центру, тем больше разрушенных домов. От бомбёжки и взорванных нацистами. Они выполняли директиву о выжженной земле.
Вендель подсчитал — разрушенным оказывался чуть ли не каждый третий дом. Город поредел, словно бы его проборонили взрывами.
— Работа эсэсовцев! — снова с ненавистью пробормотал Вендель.
Группа „Бывалый“ шла в город, чтобы разведать инженерные сооружения противника, систему зенитной обороны. Дивизия Свиридова стояла как раз напротив этого города. С фронта ли, с флангов, а именно ей придётся брать Шведт. Так думал Зубов.
Вендель не стал отговаривать Зубова идти в город, хотя и не преуменьшал опасности: документов у них не было, как, впрочем, и у многих немцев, потерявших бумаги в кутерьме принудительной эвакуации. Провалиться можно было при встрече с патрулями, при облаве, задав нелепый вопрос случайному прохожему.
И всё же Зубов надеялся на осведомлённость Венделя, а Вендель на то, что его никто не опознает из старых знакомых или нацистов, оба же они надеялись на то, что им повезёт.
— Обойдём город и тут же будем пробираться в лес, — сказал Зубов, думая этим приободрить Венделя. — Час, полтора, не больше.
— Как выйдет. Часа может хватить… на то, чтобы стать похожими на этих! — Вендель показал на виселицы, там болтались два трупа с досками на груди. Зубов прочёл: „За бегство от врага“.
— Сволочи! — выругался он.
Рядом с трупами, у скверика расположилась зенитная батарея. Около орудий сновали солдаты. Иногда исподлобья поглядывали на виселицы, как на свою Голгофу: их ожидала или перекладина, или смерть от русских снарядов.
Зубов отмстил про себя противотанковые заграждения, надолбы, ежи, крестовины, обмотанные колючей проволокой. Всюду продолжали рыть траншеи. Он считал зенитные орудия на площади и в прилегающих
Затукали немецкие зенитки, как бы проверяя голос и предупреждая о своём существовании наши самолёты, которые ещё не появлялись в небе. За несколько минут площадь опустела.
Зубов и Вендель неожиданно остались одни на площади. Ветер тащил по отполированной солдатскими сапогами каменной брусчатке обрывки газет, мусор. Только наводчики копошились у зениток, остальная артиллерийская прислуга попрыгала в отрытые около орудий ровики.
— Убирайтесь к чёрту! — крикнул разведчикам артиллерийский офицер и зло посмотрел в их сторону.
— Вот именно, к чёрту, к дьяволу в зубы, что же нам лезть в убежище?! — вполголоса выругался Вендель.
Зубов внутренне похолодел от необходимости спускаться в подвал в самую гущу нацистов. Но если бы они побежали по площади, офицер наверняка заподозрил бы в них шпионов и начал стрелять.
— Надо идти, Альфрид! Будь что будет! — сказал Зубов. Он только подумал, что в убежище им надо держаться ближе к двери, чтобы можно было раньше немцев выскочить на площадь.
Бомбоубежище оказалось очень большим, с обычными приспособлениями под жильё и убогий быт для тех, кто из-за частых тревог почти не вылезал из подвалов и ночами спал здесь. Вдоль стен тянулись ряды нар, в тёмных углах стояли деревянные топчаны, длинный стол посредине, к которому с потолка спускалась на шнуре тусклая лампочка.
Воздух всюду был устойчиво сырой и затхлый. Пахло мокрым бетоном, грязной одеждой, давно не мытыми телами. На нарах белели повязки раненых или больных, которых не успели отправить из города.
Зубов, и вообще-то не любивший бомбоубежищ, брезгливо поёжился. Вендель потянул его за рукав к себе, и они примостились за бетонным выступом массивной железной двери с устрашающе-длинной перекладиной засова.
В убежище царил полумрак. Можно было разглядеть лица только у сидящих за столом гитлерюгенд, которые резались в карты. Зубов плохо видел стоящего рядом Венделя. Всё это их вполне устраивало. Вендель поймал своей ладонью руку Зубова, ободряюще и с надеждой пожал её. Нервная дрожь прошлась по его телу. Зубову казалось, что он слышит, как громко стучит у него сердце.
„Спокойнее! — приказал он себе мысленно. — Наблюдай, слушай, это поможет преодолеть волнение“.
Массивные двери надёжно отгораживали подвал от внешнего мира. Грохочущие волны разрывов стихали, разбившись о железные перегородки. Но вот это-то и угнетало: удушающе тяжкая, мёртвая тишина! Словно бы физически весомая, как во всех убежищах в те минуты, когда сидящие в подземелье знают: над их головами рвутся бомбы.
Неожиданно тишину нарушил резкий, властный голос, идущий от стола с лампой. Там уже не видно было безусых картёжников, а стоял коренастый эсэсовец с погонами штурмбанфюрера и бровастым, крупноскулым лицом. Он стоял в центре колеблющегося круга от лампочки и смотрел куда-то поверх замерших голов и плеч, говорил и смотрел, долго не опуская голову, по привычке тех ораторов, которым лишь важно создать впечатление, что они интересуются реакцией слушателей, на самом же деле они слушают только свои голос.