Открытое море
Шрифт:
Она покачала головой.
– Я поеду домой. Проводишь меня на пароход?
– Само собой. У нас есть еще два часа. Можем погулять или сходить в кино, если есть дневной сеанс.
– В кино?
В голосе Нелли прозвучал ужас. Пятидесятники [ 13 ] запрещают кино.
– Извини, - сказала Штеффи.
– Я забыла. Не будем понапрасну гневить Бога. Лучше прогуляемся. Погода чудесная.
Они вышли из кондитерской: небо было безоблачно, солнце припекало. Сестры отправились по Авеню к площади Гёта.
13
– Тут праздновали окончание войны, - сказала Нелли.
– Я помню.
– Да, - ответила Штеффи.
– Сегодня исполняется ровно шесть лет с того дня, как началась война.
– Сегодня?
– Да.
– Если бы войны не было, - спросила Нелли, - интересно, как сложилась бы наша судьба?
– Мама осталась бы жива.
Нелли почувствовала, что настал удачный момент для вопроса.
– Штеффи, а папа тоже умер?
– Не знаю, - ответила та.
– Я не знаю, Нелли. Но никто не смог его разыскать.
– Тогда он, скорее всего, умер.
Штеффи не ответила. Она взяла руку Нелли и сжала в своей ладони.
– Поехали куда-нибудь, - предложила старшая сестра.
– Например, в Слоттскуген.
Они вышли из трамвая и по дорожке пересекли широкий газон. У подножия холма, на вершине которого находится пруд с тюленями, торговали воздушными шарами и ветряными вертушками.
– Хочешь вертушку?
Нелли помотала головой. Она уже взрослая.
Морем и рыбой запахло еще до того, как они подошли к пруду. В зеленоватой воде плавали тюлени.
Нелли видела тюленей у острова, но так близко и так много сразу - никогда. Звери ловко двигались в воде, ныряли, переворачивались на спину и обратно на живот. Время от времени то один тюлень, то другой высовывал из воды голову и оглядывался по сторонам.
Бедные тюлени - сидят в пруду, вместо того, чтобы свободно плавать в море!
Девочки еще долго гуляли по парку Слоттскуген, разглядывая самых разных животных - лосей и оленей, лошадей и коз, осторожных лисиц и щеголеватых павлинов.
Время пробежало незаметно, осталось всего полчаса до отплытия парохода Нелли.
Штеффи проводила сестру к Деревянному пирсу и дождалась, пока та поднимется на борт. Помахала Нелли рукой. Судно отчалило. Штеффи стояла на пирсе до тех пор, пока пароход не скрылся из глаз.
Глава 39
Комната, которую снимала Штеффи, находилась в подвале частного дома. Хозяйка долго извинялась, но Штеффи это нисколько не смущало: летом на острове она всегда жила в подвале - остальные комнаты сдавали дачникам. Окна располагались высоковато, в целом же комната была уютной и довольно светлой, по крайней мере сейчас, в погожие сентябрьские дни.
Штеффи было непривычно, приходя домой, оказываться в одиночестве. Ужин она не готовила, довольствовалась
Одиночество навевало Штеффи грустные мысли. Ей казалось, что такая жизнь теперь никогда не кончится. Каждое утро Штеффи будет просыпаться и собираться на опостылевшую работу, каждый вечер будет возвращаться в комнатку с чужой мебелью и керосиновой плиткой. Наверное, у нее никогда не будет настоящего дома.
На острове у тети Марты с дядей Эвертом хорошо, но она не может там оставаться. Она выросла и должна обеспечивать себя сама.
Через несколько недель после переезда на новую квартиру Штеффи разрешили навестить Юдит в клинике для душевнобольных в Лилльхагене. Она отправилась туда, купив по дороге апельсин.
Штеффи едва помнила вкус этого оранжевого фрукта. В годы войны апельсины не продавали. Но вот совсем недавно прибыл первый корабль с апельсинами и еще один с бананами. Как-нибудь в воскресенье, когда цены немного упадут, она купит бананов и угостит малышей Карлссон. Штеффи представила себе лицо Нинни, впервые в жизни пробующей нежный сладкий банан.
Апельсин обошелся недешево. Но Штеффи хотела порадовать Юдит.
Пересаживаясь с трамвая на автобус, Штеффи, наконец, доехала до клиники. Корпуса больницы были новые, светлые и современные. Штеффи сказали, в каком отделении лежит Юдит, и пропустили в длинный коридор, по обе стороны которого тянулись ряды дверей. Откуда-то доносились тихие причитания. Резко пахло лекарствами, стерильностью и еще чем-то удушливым и сладковатым.
– Вы к кому?
Санитарка в голубом платье и белом фартуке вышла из палаты и остановилась перед Штеффи.
– Я пришла навестить Юдит Либерман.
– Она в гостиной, - ответила санитарка.
Пройдя метра три по коридору, она обернулась:
– Вам туда.
– Спасибо.
Гостиная располагалась в конце коридора. Комната была просторная и светлая. Но стоило взглянуть на сидевших в комнате женщин, как ощущение спокойствия и порядка сразу пропадало. Одна медленно и обстоятельно рвала газету на узкие полоски. Другая задрала подол сорочки и с недоумением рассматривала свои чулки. У третьей вдруг случился приступ. Она вскочила, принялась кричать и срывать с себя одежду. Санитарка вывела ее прочь из комнаты. Женщина плевалась и сквернословила, но покорно следовала за ней.
Лицом к окну сидела худенькая фигурка в больничном халате. Ее короткие курчавые волосы светились на солнце, словно нимб. Она что-то тихонько напевала.
– Юдит, это я, Штеффи.
– Стефания Штайнер из Вены, - сказала Юдит.
Она говорила с трудом, спотыкаясь на каждом слове.
– Как ты?
– Я умерла, - проговорила Юдит.
– Я умерла. Они ошиблись. Они похоронили Эдит вместо меня.
– Ты не умерла, Юдит! Ты двигаешься и разговариваешь.
Хотя в каком-то смысле девушка на стуле права. Перед Штеффи сидит не та Юдит, не та упрямая, проницательная и острая на язык Юдит, которую Штеффи знала последние два года. Бледная кожа с россыпью веснушек, тонкий нос и изогнутые брови остались прежними. Курчавые волосы начали отрастать. Но голубые глаза потеряли блеск. Юдит не было, осталась только маска. Сама Юдит была где-то в другом месте.