Открытие закрытия

Неизвестно

Алевтина Алексеевна, когда подходила к «всесоюзному старосте», ужасно волновалась и трусила. От растерянности, вместо того чтобы сказать «Спасибо!» пожимавшему ее руку Михаилу Ивановичу Калинину, она неожиданно для самой себя вдруг пролепетала:

— Пожалуйста!

А Михаил Иванович очень серьезно сказал Алевтине Алексеевне:

— Спасибо! Получилось все наоборот.

— Ой, я ошиблась! — окончательно растерялась Алевтина Алексеевна.

— Но я не ошибся, нет! — улыбнулся Калинин. Он повторил: — Спасибо!

Потом состоялся

большой прием в Кремлевском Дворце. Многие выступали, и кто-то сказал, что трактор — самая современная примета деревни, а когда трактором управляет женщина, это уже нечто большее, чем современность,— это будущее, ставшее настоящим. Тут Михаил Иванович Калинин обернулся к Алевтине Алексеевне, блеснув стеклами очков,

и вдруг сделал страшные-престрашные глаза, какие иногда взрослые показывают детям, будто хотят напугать. Да только она теперь ничего не боялась, она сидела очень счастливая…

Через несколько лет на страну обрушилась война. Натина бабушка, которая тогда, конечно, бабушкой еще не была, ушла к партизанам, в дремучие Брянские леса. А когда война кончилась, ее вновь вызвали в Москву, и опять она увиделась с Михаилом Ивановичем Калининым. Но Калинин ее не узнал. Как видно, потому, что, принимая боевой орден, Алевтина Алексеевна сказала, как все: «Спасибо!» Впрочем, это, наверное, и неважно. Ведь слова Калинина о женщинах-воинах, которые шли впереди, относились и лично к ней, к Алевтине Алексеевне.

Потом Алевтина Алексеевна училась. А еще потом в своей деревенской школе учила других, и один ее ученик — теперь физик, другой — летчик, а третий—настоящий космонавт. Вот какие у них современные специальности!

— Мне бы такую бабушку! — сказал Вовка Трушин, когда пришла пора прощаться.

— Разве у тебя нет дедушки и бабушки? — спросила Алевтина Алексеевна.

— Два и две,— похвастался Вовка.— Итого четыре.

— Кто же они?

— Да так… Не знаю… Пенсионеры.

— Давно?

Последний вопрос Вовку чрезвычайно удивил.

— Всю жизнь! — сказал уверенно Вовка.

„ВИЗЖИ НЕ СТЕСНЯЯСЬ „И-И!”

Мишка Сазонов как-то заметил, что различные увлечения распространяются в нашем классе по законам эпидемии гриппа: один чихнул — другие заболели. Поясню Мишкину мысль

24

конкретными примерами. Начал, скажем, Костик Соболев собирать почтовые марки, и тут же всех охватила марочная лихорадка. Не прошла она и теперь, а ведь до Костика ни один человек о марках даже не думал. Или еще. Когда Мишка изобрел секретный код для передачи мне особо важных сообщений, в классе сразу появилось не меньше дюжины двойных и тройных кодов. Разгадать их ученым было бы так же трудно, как письменность древних египтян, если, конечно, ученые захотели бы с нашими кодами возиться.

Нечто подобное произошло и с драмкружком. Объявлением о том, что в школе начинает работать драмкружок, никто из нас всерьез не заинтересовался. Но когда Томка Булкина сходила туда разок и похвасталась,

что от общения с искусством ее духовная жизнь стала несоизмеримо богаче, все дружно решили тоже записаться — никто не хотел себя обеднять.

— А кто ведет? — Мишка всегда проявлял любопытство к деталям.— Народный артист? Или заслуженный? Или, может, просто артист?

— Не знаю,— отмахнулась Томка.— Но красив как молодой бог!

— Какой бог? — продолжал уточнять Мишка.— Какой именно? Будда, например, и в молодости был толстым и пузатым…

— Греческий,— почему-то раздраженно ответила Томка.— Аполлон Бельведерский!

— Аполлон — бог света и солнца,— вспомнил Мишка древнюю мифологию.— И покровитель искусства. Так что для драмкружка подходит.

Аполлона Бельведерского звали Саша Макаров, был он студентом театрального училища, носил, нам на зависть, настоящие джинсы и свитер ярко-красного цвета.

Занятия с вновь записавшимися состоялись в пионерской комнате.

—— Любите ли вы театр?! — Саша-Аполлон обвел присутствующих каким-то неземным мерцающим взором.— Вдыхали вы когда-нибудь запах кулис?!

Речь руководителя кружка была зажигательной и страстной. Он рассказал нам много поучительного о знаменитых актерах и режиссерах, об их благородном и, как выяснилось, нелегком труде, а также о реализме в искусстве.

— Реализм,— говорил Саша,— предполагает правдивое изображение действительности. Только правдивое! Правдивость типичных характеров в типичных обстоятельствах — вот что такое реализм!

С неменьшим жаром Саша говорил и о таланте, который, по его словам, является началом и концом подлинного театра.

— Талант актера по-настоящему раскрывается в классическом репертуаре. Да-да, в классическом! — с нажимом произнес Саша, хотя его высказывания никто не оспаривал.— Вспомните Аллу Константиновну Тарасову в «Анне Карениной», вспомните Василия Ивановича Качалова в пьесе Горького «На дне», и вы поймете…

Нам было стыдно перед Сашей, но ничего этого мы вспомнить не смогли, как ни напрягали память. Уж потом, полистав энциклопедии, Мишка установил, что и Алла Константиновна Тарасова и Василий Иванович Качалов играли свои роли, когда нас еще и на свете не было. И Саши, между прочим, тоже. Но, несмотря на отдельные неясные места, речь руководителя кружка по общему мнению была прекрасна.

В конце своего выступления Саша сказал, что должен проверить наши актерские способности. Проверка, объяснил Саша, будет проходить в два приема, или, как говорят в театре, в два тура. Сегодня он испытает нас на так называемых этюдах, а в следующий раз послушает, как мы читаем стихи, басни, отрывки из прозы — кто что захочет. Выявив наиболее одаренных, Саша собирался их включить в драмкружок, а менее одаренных заранее просил не обижаться и не расстраиваться: на свете существует много прекрасных профессий, и каждый должен найти такую, которая поможет расцвести