Отечество
Шрифт:
— Какая-то бестолковщина! Коммунисты не могут даже запятые правильно расставить.
— А помните, мы поймали в Вонсане коммуниста. На вид ничем не отличается от всех людей. Да и одет просто… — проговорил солдат. Он был новобранец, пришел из деревни и верил, что так называемые «красные» — это дикари, жестокие и необразованные, их надо бояться, против них надо воевать. Да и внешне они не похожи на обычных людей. Так говорил солдату деревенский староста и полицейские, то же самое повторяли офицеры.
— Дурак ты набитый! Тот красный переоделся, чтобы мы его не узнали.
— Но и лицо у него было обыкновенное.
—
— Старуха, а где сын? — спустя некоторое время спросил офицер.
— Откуда мне знать, — она не успела сразу придумать что-нибудь похожее на правду.
— Скрываешь?! Ты тоже красная… Не бойся, мы его не тронем! Нам тоже нужны специалисты. Если он одумается и будет честно нам служить, в обиде не останется. Скажи ему, пусть приходит, — офицер улыбнулся, пытаясь завоевать расположение старухи. — С сегодняшнего дня я буду жить в этой комнате. Не возражаешь? Сама можешь остаться в соседней. Не пугайся — ты для меня стара. Приготовь постель да прибери комнату.
— Хорошо.
Офицер направился к двери. Вслед ему солдат спросил:
— А где взять белье и одеяло?
Младший лейтенант резко обернулся. На скулах заиграли желваки.
— Тебе, крыса деревенская, сколько раз надо повторять? Найди, разыщи! Смотри, на этот раз не отделаешься карцером, расстреляю! — он погрозил пистолетом и скрылся в дверях.
Не успел офицер уйти, как «профессор» вслед ему скорчил гримасу и высунул язык.
— Ночью опять приснилась жена… — задумчиво проговорил солдат. — К ней приставал староста, она плакала и отбивалась…
— Адова жизнь!… Кругом скоты. Капитан — вор, а наш лейтенант — бабник… Да еще все они тычут в нос кулаком при каждом удобном случае.
— Лишь бы нас не трогали, пусть воруют, может, когда-нибудь попадутся.
— Ну и дурень!… Попадутся? Вряд ли. Живут припеваючи. То им сделай, то подай, то приготовь. Как янбани [18] … А у нас жзнь горькая, незавидная: кого убьют в бою, кого расстреляют. Да и жрать нечего, приходится животы подтягивать. Вообще не армия, а скотный двор.
18
Янбань — аристократическое сословие в феодальной Корее.
Ты и я — скоты, а они — хозяева, — и «профессор» добавил крепкое словцо.
— У нас в деревне свиньям жилось лучше…
— А тут еще убьют…
— Красные смерти не боятся.
— Не болтай. Еще услышат, за такие разговоры каштаном будешь жариться на сковородке.
— Нашему брату смерти не миновать… не сегодня — завтра, — молодой солдат совсем расчувствовался.
Вдруг «профессор» поднялся, что-то вспомнил и пошел на кухню, бросив на ходу:
— Я сейчас.
Он подошел к старухе. Та держала свернутое в несколько раз одеяло — им когда-то укрывался Тхэ Ха. Матери казалось, что оно еще хранило тепло ее сына. Где он теперь? Холодно ему в горах?
— Мамаша, давай сюда одеяло твоего инженера!
— Не дам.
— Как это «не дам»? Понимаешь, что говоришь? Другая сама бы предложила одеяло офицеру. Ну и ведьма! — солдат оттолкнул ее и
— Отдайте. Это сына! — старуха потянула одеяло к себе, но вырвать не могла.
— Пошла прочь, старая! — солдат толкнул мать Тхэ Ха. Она упала.
Солдат ушел, приказав принести уголь и затопить на ночь печку. Мать не тронулась с места. Солдаты унесли в другую комнату шерстяное одеяло, подушки, часы, даже пепельницу. Таково было распоряжение офицера.
Поздно ночью явился пьяный младший лейтенант. Его почти на руках приволок Док Ки. Он помог лисынмановцу снять ботинки уложил его в постель. Затем прошел в соседнюю комнату к матери Тхэ Ха.
— Наш дорогой гость уснул… Утром приготовь ему поесть. Тыква есть? Вот-вот, тыкву… Ха-ха!… Офицера хорошо принимай… — продолжал Док Ки. — Поняла? Будет что-нибудь требовать, тут же исполняй… Он зол на красных, очень зол… И не знает, что ты такая же, как твой сын. Несколько раз у меня спрашивал, но я отмалчивался… Узнал бы он правду, не миновать тебе виселицы… Но я решил тебе помочь… Я твой благодетель. Знай же!—Он уставился мутными глазами на мать Тхэ Ха, но та молчала. Док Ки ухмыльнулся.
На следующий день мать Тхэ Ха уже выполняла роль служанки. Стирала грязное белье, готовила пищу, убирала комнату, мыла посуду. Покорно исполняла любые распоряжения лисынмановцев, не переставала думать о сыне, ради него терпела унижения.
Так началась ее новая подневольная жизнь…
В одну из ночей мать Тхэ Ха никак не могла заснуть. В комнате офицера часы пробили два удара. Мать еще не сомкнула глаз и немигающим взглядом смотрела на темный потолок. Обычно в это время после третьей смены возвращался Тхэ Ха. Она согревала ему суп и рис, и все ждала, ждала… Это вошло у нее в привычку. Задержится сын, она сидит до рассвета, при малейшем стуке вскакивает — не идет ли сын? За окном всегда слышался скрип лебедок, доносились глухие вздохи копра и перезвон вагонеток. Она привыкла к размеренному ритму шахты. И знала — там ее сын.
Но теперь шахта безмолвствовала. На улице тьма, черная, как уголь, который добывал Тхэ Ха. Чужие люди оскорбляют жителей, издеваются над ними. Стреляют, если кому-нибудь вздумается выйти во двор. Мать Тхэ Ха отсиживалась дома. Выйдет на крыльцо — и вслушивается в винтовочную стрельбу и собачий лай. И к этому она уже привыкла. Иногда ей чудились приближающиеся к дому шаги, и каждый раз она ловила себя на мысли — а что, если это Тхэ Ха.
Для нее сын был единственной радостью и утешением в жизни. Она гордилась им, когда он выступал перед жителями поселка, и хотела, чтобы все верили его словам. Сына уважали и на шахте и в поселке, но для матери он по-прежнему оставался малым ребенком, о котором надо заботиться. Да и одна ли она такая мать?
И вот теперь из комнаты Тхэ Ха доносится чужой храп. Там — лисынмановский офицер… Сегодня, как и обычно, он пришел пьяный и сразу же залег спать. Часы пробили четыре. Мать так и не заснула в эту ночь. Она поднялась с постели и раздвинула занавеску — небо на востоке посерело, — затем осторожно заглянула в приоткрытую дверь. Офицер распластался на кровати, одеяло съехало набок.
Вдруг она услышала шорох. Солдат-часовой неслышно, как кошка, вошел в дом и, заметив мать Тхэ Ха, замер.
— Ты что здесь делаешь? — шепотом спросил он.