Отечество

Голь Пак Ун

Разговор оборвался. Оба старика молча слушали песню. Только Кым Сун морщил по-детски маленькое лицо, уставившись на тлевшие угли костра.

Протяжная мелодичная песня западала в душу, согревала в эту темную неприветливую ночь. Верхушки деревьев таяли в белесой пелене опускавшегося тумана. От луны осталось большое светлое пятно.

— Наверно к утру повалит снег. Это хорошо, к урожаю, — едва слышно проговорил старик Цой.

* * *

Когда старик Цой подошел к костру, где расположилась молодежь,

он ничего не мог понять. Одна песня сменяла другую. Не слышно смеха. Но не было заметно и печали на лицах.

— Ребята, не пора ли перейти на соло? Пусть кто-нибудь споет один, а?—предложил Ки Хо, когда хор смолк. Он смахнул рукавом пот со лба.

— И-дет! — сразу откликнулось несколько голосов. И всем показалось, что это происходит не в лесу, а в шахтерском клубе на вечере самодеятельности.

— В военное время не стоит заниматься дискуссиями. Я буду конферансье, согласны?

— Да-а-а! — кто-то выкрикнул, сложив руки наподобие рупора.

— Тогда первым выступает наш пулеметчик и лучший певец Пак Ки Бок!

Ки Бок вышел вперед с серьезным, сосредоточенным видом. Пригладил волосы на голове, будто перед выходом на сцену, и это вызвало взрыв смеха. Ки Бок откашлялся, протянул «О-а-а!», готовясь к выступлению. Голос был чистым, переливался, подобно журчанию весеннего ручья. Все же неудовлетворенный. первой пробой, он снова затянул: «О-а-а!»

— Ты что поешь?—спросили его.

— Вариации на темы ночной совы, — пошутил кто-то.

Но вот Ки Бок запел о советском солдате на фронте, о его тоске по родной семье. Слушатели затихли. Песня овладела людьми, заполнила собой окружающую темноту и лес.

Цой тоже слушал, застыв в недоумении. «Ишь как здорово! И где только научился?…» И тут он ясно почувствовал, как он стар. Сколько в них жизни, в Ки Боке и его друзьях! Откуда все это? Старик Цой любил поучать молодых, приводил примеры из своей жизни, думал, что это пойдет им на пользу. И вдруг увидел, что ему самому у них надо многому поучиться. Как зачарованный, продолжал наблюдать он за весельем молодежи.

Ки Бока сменила Чон Ок. Старик Цой видел ее впервые. Все в ней понравилось старику — скромность, опрятный вид, добрая улыбка.

Девушка запела старинную песню о Цветке-Недотроге, распустившемся около колодца. Тонкий, нежный голос взволнованно дрожал. Казалось, что Чон Ок поет о самой себе, о своем счастье, о пробудившейся первой любви.

Она кончила петь, и один из рабочих поднялся с места.

— Внимание!—«Публика» затихла. — Попросим теперь секретаря комитета партии. Как?

И тут же со всех концов послышалось:

— Просим!—Согласны!

Старик Цой боялся шелохнуться. Он точно прирос к стволу дерева, наблюдая за необычным концертом. А на другом конце в тени стоял улыбающийся Хи Сон.

— Что вы хотели бы услышать?—запросто обратился он и вышел вперед.

— «Восемнадцать раз»!

Хи Сон весело подмигнул и сделал

движение, будто крутит баранку автомобиля.

Все засмеялись шутке. А Хи Сон тем временем затянул:

Круты горы Сингосан,

Долог путь к тебе, родная.

Верю, встретимся мы там,

На вершине счастья… Знаю.

Он жестикулировал, прищуренные глаза смеялись. Старик Цой слушал с изумлением и недоумением: «Не к лицу так паясничать секретарю, уронит уважение к себе. Эх!…»

Но, вопреки всему, люди шумно зааплодировали.

Когда Хи Сон кончил петь, его попросили еще раз. Всеобщее веселое настроение невольно передалось и Цою.

После секретаря выступили другие.

Стоявшие рядом со стариком Цоем крестьяне исполнили дуэтом две песни. Наконец, вышел в круг Ки Бок, поднял руку вверх, призывая к тишине.

— Товарищи! Закончим концерт. Есть дела посерьезней. Предлагаю послушать, что скажет секретарь комитета.

Вокруг одобрительно зашумели.

— Товарищ Хи Сон, можно обратиться к вам с вопросом?

— Пожалуйста, — продолжая улыбаться, ответил Хи Сон. Все с напряженным вниманием повернулись в его сторону и слушали, стараясь не пропустить ни единого слова.

— Всю дорогу сюда люди спрашивали друг друга, когда же будет организован боевой отряд. Никто ничего не знает. Вот об этом… — Теперь Ки Бока не узнать было. Его беззаботное настроение песенника как рукой сняло.

— Боишься, что пулеметы заржавеют?—пошутил Хи Сон, вспомнив, что теперь у Ки Бока новое прозвище «пулеметчик». Он вышел немного вперед. Старик Цой снова увидел перед собой секретаря комитета партии, удивился столь разительной перемене в облике этого человека. — Что же тебя беспокоит?

— Как что?! С первого дня, как ушли из шахты, только об этом и думали… Если не собираетесь создавать отряд, подамся в армию. Чего здесь зря болтаться! — вспылил Ки Бок.

— И я такого же мнения. Можно подумать, что мы просто удираем, — сказал рабочий в железнодорожной форме.

— Завтра достигнем пункта нашего сбора. Там подождем остальных и тогда… перейдем к действиям, — тщательно подбирая слова, ответил Хи Сон.

В костре потрескивали сучья. Старик Цой огляделся вокруг. Куда девалось беззаботное настроение людей, только что распевавших песни? Лица сосредоточенные, посерьезневшие.

Секретарю задали еще несколько вопросов. Больше всего интересовались, есть ли оружие. Хи Сон отвечал обстоятельно, по-деловому. Когда вопросы иссякли, секретарь, повеселевший, направился к землянке. Теперь у него была одна дума: на нем, Хи Соне, лежит ответственность за отряд, за его боеспособность. Все остальное отошло на задний план. «Надо увлечь людей за собой. Конечно, есть среди них и малосознательные. Но опереться надо на таких, как Ки Бок и другие. Чор Чун вспыльчив, горяч, но многое говорит правильно, верно поступает. А ты, секретарь, не отстаешь ли?»