Отечество
Шрифт:
Подул ветер, и пламя разгорелось сильней. Хи Сон вынул из рюкзака какую-то книгу.
— Что за книга?—спросил Хен Ман.
— «Подпольный обком действует»… Написал ее командир советского партизанского отряда. Воспоминания.
Оба некоторое время в задумчивости слушали песню, которую тихо пели несколько голосов.
— Видишь? Не унывают. Разве с такими ребятами пропадем? — добродушно улыбнулся старик. Хи Сон поднялся и пошел к землянке. В темноте сидело тремя группками несколько крестьян и пожилых рабочих. Светлячками мерцали огоньки сигарет. Двое стариков крестьян
— Не кукуруза у нас в этом году уродилась, а сущее железо. Не угрызешь. Только молодым по зубам, — крестьянин с обросшим лицом зло швырнул початок на угли.
— Хорошо, если бы хоть молодые досыта наелись, — горько усмехнулся его сосед, с жестким ежиком на голове, короткими усиками. Ему было не больше сорока. Выглядел он слабым и щуплым человечком.
Хи Сон молча постоял в темноте. Песня стихла. Его Тоже внезапно охватила злость. Он уже видел этих двух крестьян, всегда ворчавших и недовольных. Хи Сон резко повернулся, ему хотелось бежать отсюда.
Прислонившись к стволу дерева, человек с короткими усиками молчал. Воображение рисовало ему стол с сытной едой, желтое море рисовых колосьев, мягкое одеяло, расстеленное на теплом кане [11] .
— И за что такие муки… — он тяжело вздохнул.
— Сами виноваты, — пробурчал старик Цой.
Собеседник ничего не ответил. Его в который раз мучила одна и та же невеселая дума: «И зачем, дурак, бросил дом? Что, пришельцы с Юга отняли бы мое поле? Или я член партии? Подумаешь, выбрали заместителем председателя совета деревни. И то был всего несколько месяцев. Красным не назовешь… Надо вернуться, пока не поздно…»
11
Кан — пол с нижним обогревом (в корейских домах).
Другой внутренний голос возражал: «У человека должна быть совесть. Враги пришли в деревню. Что ж, поклониться? Милостиво угощать рисом? Забраться в норку и отсиживаться, как мышь? Да и разве оставили бы они меня в покое? Наверняка как активиста прикончили бы… Все равно хозяйство пошло бы прахом…»
Однако сомнения не рассеивались. «Вот старик Цой. Был голодранцем, а получил хорошее поле. Сделался активистом, хотя и беспартийный. Сын на фронте, командует ротой. Такому есть причина бояться американцев. А мне с какой стати? Я не получал от властей лишней земли, дом тоже свой, вола приобрел на собственные денежки. За что меня убивать? Они ведь тоже люди!»
— В этом году одного риса Столько собрал, что до нового урожая хватило бы. Ешь — не хочу! А теперь бросил все, пусть враги обжираются, — задумчиво проговорил старик Цой. Он сердито сплюнул, угли зашипели.
— У тебя хорошая земля, — в голосе усатого крестьянина сквозила зависть. На языке вертелось обидное слово, но он сдержался.
— Верно, хорошая. Признаться, Кым Сун, жалко ее…
— Да, потерять такую землю.
— Без землицы, сам знаешь, туго…
— Чем все это кончится… Как бы не перевернулось все наоборот…
Старик Цой удивленно посмотрел на Кым Суна, болезненно поморщился.
— Ты так думаешь?
— Посчитай, сколько потеряли.
— И не жди, они ничего не вернут… Все прахом…
— Почему не вернут? Земля ведь моя, — Кым Сун сделал ударение на слове «моя». И странное дело — старик Цой тоже считал землю своей, но почему-то почувствовал неприязнь к Кым Суну. Он и сам этого не мог объяснить. Вспомнилось, как в былые годы односельчане называли его «голодранцем». И действительно, старик Цой не имел ни кола, ни двора. Работал у «старого борова» на огородах и лишь при народной власти получил надел из угодий своего бывшего хозяина. Тогда и почувствовал себя человеком, равным с другими.
— Я ведь тоже не украл землю, не выпросил, — рассердился Цой. — Дали сами. Чего ж ты завидуешь? Конечно, она лучше, чем у тебя. Но ты не мог иметь раньше хорошее поле, не по силенкам. А «старый боров» мог. Мне повезло, вот и все.
— Кто говорит, что ты украл? Я просто говорю, что бесполезно сидеть здесь и ждать, пока нам вернут землю.
— Думаешь, мы так и будем сидеть? Кончится отступление, а там… Слышал, что говорили по радио? «Временное отступление». Советский Союз и Китай помогут, другие тоже… Верно я говорю?…
Цой говорил запальчиво и смотрел в сторону старого рабочего, ища поддержки.
— Верно, отец, — обязательно победим. Друзья не оставят в беде, — ответил Сын Хун.
— Советский Союз, Китай и мы все равно что одна родная деревня. Если на маленький дом нападут грабители, жильцы больших домов придут на выручку, — продолжал Цой.
— Правильно, правильно он говорит, — богатырь Сок толкнул ногой в бок лежавшего рядом Док Чуна.
— Ну и сапожище у тебя, буйвол! Ребро переломил, наверное!—громко обругал его Док Чун.
— Что орешь, не в шахте ведь! А ты тоже хорош, человека ногой в бок, — вмешался в разговор Сын Хун.
Старик Цой, ободренный поддержкой рабочих, продолжал раздумывать над словами Ким Суна. С ним он больше уже не заговаривал. Двое крестьян сидели с удрученным видом. В темнеете снова запели, теперь уже многие подхватили песню. Больше всех старался верзила Сок.
— И чего горло дерет! — с неудовольствием проворчал старик Цой.
— Ты бы тоже поддержал, — сказал ему Сын Хун, — или не умеешь петь? Замерз?
— Наши не мерзнут. Ко всему привычны. С ранней весны босые бегаем, — ответил Цой.
— Что верно, то верно. В молодости приходилось работать в деревне, сам видел, — проговорил Сын Хун.
На песню потянулось к костру еще несколько человек.
— Что бы вернуть так годков двадцать… В молодости все бывало нипочем, — размечтался Сын Хун.
— Что ушло, того не вернешь, — ответил Цой.
— Оно-то так… Состарился, остается вспоминать, как глупо жил. Не я один, все шахтеры. Вот уже шесть десятков стукнуло, а подумаешь и не насчитаешь даже нескольких хороших дней в жизни. Честное слово. С утра перехватишь на ходу что-нибудь — и под землю. И так день за днем. Солнце не видели, как кроты, — Сын Хун замолчал, давясь от приступа кашля.