Оставаясь жить
Шрифт:
«Ты, Кирушка, непременно, как дитятко на свет приведёшь, учи свою кровинку красоту эту видеть да беречь. Если сызмальства дитя не научишь, в чём она, радость людская, - опосля можно и опоздать. Счастлив человек бывает, только когда его сердце до самых краёв любовью полнится. И чем больше любовь эту земле родной да людям раздаёшь-раздариваешь, тем богаче сам делаешься.
Мудро Господь нас сотворил, на дела славные и высокие – душу бессмертную вложил в каждого… Живи, доченька, как совесть велит, слушайся её. Нету
Желаю тебе, Кирушка, и семейству твоему милому деньков не пустых, дум не тягостных да дел не зряшных.
А собачка моя вчерась ощенилась, таких потешных щеночков народила! – один чёрненький, как уголёк, а трое – рябенькие. Вот, кажется, уж на что тварь бессловесная, а и в неё Господь наш любовь да радость вдохнул. Любуюсь: счастливая, детишек своих всё облизывает да греет, голубушка. Гляжу я на них и думаю: вот она, жизнь. Всему свой час и место; новому – нарождаться, а отжившему – прощаться. И нет в том беды, а есть только порядок и разум великий.
Ну вот, все новости свои расписала, теперь от тебя весточки снова буду ждать. С тем и остаюсь, любящая тебя Мария Золотая».
* * *
Всё ближе и ближе подвигалась Кира к заветному декрету. И хотя её стан пополнел, а лицо пошло тёмными пятнами, на такие пустяки внимания совсем не обращала.
Трижды съездила на могилку к бабе Маше: и на девять дней, и на сорок, и в Троицу; и Егор – с ней. Дом бабы Маши стоял пустой, но ухоженный, чисто прибранный, вроде хозяйка только-только вышла.
Уж и наговорилась Кира с Еленой, сколько душа просила.
– Счастливая ты, - вздыхала Кира. – Вон сколько лет с бабой Машей вместе была! А я – всего-ничего…
– И ты счастливая, - возражала Елена. – Если она тебя привечала, значит, стоишь ты того; значит и я, сколько жизни будет, любить тебя не перестану.
* * *
С началом осени наступил для Киры предродовой отпуск. Егор Степанович теперь и дохнуть на неё боялся, просил-умолял, уходя с утра на работу:
– Смотри, не вздумай неподъёмное затеять! Приду – сам всё сделаю. Дай честное слово, что послушаешься!
Кира смеялась и давала, но по дому всё равно работала много и с удовольствием. Да и как сидеть, руки сложа? – так день годом покажется. Но беречься – всё же береглась, тяжёлое и неудобное делать боялась.
И в консультации говорили, что всё идёт как надо, ничего такого. Дни мелькали быстро, а до срока оставался всего месяц.
И тут однажды утром Кира почувствовала себя не то чтобы плохо, но как-то неуютно, что ли… Она поделилась своей тревогой с мужем, и он в ту же минуту, не взирая на робкий протест жены, вызвал скорую.
Машина прибыла моментально (уж
– В роддом, на сохранение. Обменную карту не забудьте.
Присмиревший Егор Степанович и не пикнул, тут же побросал в пакет всё, что надо, и сам поехал с Кирой, куда велено. «Скорая» доставила их быстро, и докторша в приёмном покое Киру похвалила:
– Молодец, что приехала. А то потерять ребёнка на таком сроке – глупость непростительная.
И от её уверенного голоса, от её скороговорки «ничего-ничего-ничего!» Кире стало сразу легче, и привычное спокойствие вернулось к ней.
Киру оформили как положено, проводили в палату на третьем этаже.
«До самых родов уже не выпустим, и не думай!» - предупредила медсестра. И тут же, как по заказу, примчалась дежурная и вкатила Кире укол.
Конечно, находиться «на сохранении» было скучно, не то, что дома, но Кира не роптала. Главное – ребёнок жив, толкается исправно, давление и анализы опять пришли в норму.
Егор Степанович прибегал под окошко каждый вечер, но кричать в форточку с третьего этажа было неудобно и всё равно ничего не слышно, поэтому Кира днём писала для мужа большое обстоятельное письмо, а когда приходил – бросала ему вниз. Егор тут же прочитывал и махал Кире руками: мол, всё понял.
От нечего делать обитательницы палаты всё время разговаривали, и Кира быстро узнала всё и про всех, а они – про неё. Кириной судьбе удивлялись, радовались за неё.
Новые подружки были какие-то просветлённые, открытые. Да, тысячу раз права была баба Маша, когда однажды написала:
«До чего хороша женщина становится, Кирушка, когда дитя ожидает. Даже голос – и тот мягчает. Только некоторые (глупенькие!) всё ахают: вот, дескать, толстая та рябая теперь; и неизвестно, когда ещё в прежний вид приду, да и приду ли. Дурочки-дурочки; нет, чтоб пелену с глаз сбросить да вглядеться: краса-то какая! Мать-землица сама под ноги стелется, чтоб ей, тяжёлой, ступать было хорошо, а она носом крутит…
Вот помню, Леночка в эту пору – ой, какая была! Пава-царевна! А глазищи – как два озера синих, и в них – счастье плещется через край».
Счастье – через край; а тут – Вера чего-то невесёлая, а не делится. Улыбается через силу, сразу же видно!
Вера была совсем молодая, но ждала уже второго ребёнка. Рассказывала, что муж – в дальнее плаванье снова подался, потому что моряк; а вернётся не скоро, опять без него дитя народится. Старшей доченьке Веры было уже четыре годика, и она, пока мамочка тут «сохранялась», была у бабушки, Вериной свекрови.
– Ой, со свекрухой жить – кошмар! – посочувствовала Вере Нина Ивановна, многодетница, ждавшая уже шестого ребёнка.