Оставаясь жить
Шрифт:
Наконец её необременительные пожитки были собраны, и баба Маша начала прощаться. Для каждой у неё нашлось доброе слово, но почему-то всем хотелось плакать.
А Кира попросила: «Баба Маша, а можно, я вам писать буду?»
– Можно! – обрадовалась та. – Давай адресок черкну.
…На дорожку ещё посидели, повздыхали.
– Ну, девчата, не горюйте! – поднялась первой баба Маша. – А напоследок послушайтесь старуху: радуйтесь. Завсегда радуйтесь, девоньки, жизни;
И она низко, в пояс, поклонилась: «Прощавайте, дорогие».
* * *
– Наташка, слушай! – сказала Кира. – Я ведь только сейчас сообразила: не зря нашу бабу Машу так назвали: Мария! Ведь она как матерь!
– А и точно! – поразилась та.
Прошло уже три дня, как уехала баба Маша, а все только о ней и вспоминали и бесконечно сокрушались: мало, непростительно мало говорили они с ней. Надо было слушать и слушать, а они… То обед, то ужин, то тихий час! Кто вернёт теперь недосказанное, кто?!
Кира от души радовалась, что попросила у бабы Маши адрес, и остальные соглашались: молодец, сообразила. Адрес переписали и себе, и только одно это сейчас утешало.
– А всё-таки, девочки, письмо – это не то, что вживую с ней поговорить, - подытожила Людмила.
– Ничего, - успокоила Кира. – Письмо – тоже хорошо… Представляете, а если б её не к нам подселили? Вот что было бы ужасно!
– Действительно! – охнула Наташа. – Знаете, девочки, ведь она во мне всё перевернула, всё буквально. Я другими глазами даже на всех вас посмотрела, как будто она мне второе зрение подарила.
Зоя, соглашаясь, кивнула. Она теперь всё больше молчала, была тиха и постоянно задумчива, как будто напряжённо прислушиваясь к чему-то внутри себя.
Вчера она совершенно озадачила мужа, приняв его радостно и с улыбкой. Они немножко поговорили, и Зоя вышла его проводить. При этом у него был такой потрясённый вид, очки лезли на лоб от удивления, что, когда супруги вышли, Наташка от хохота повалилась на кровать:
– Девочки, он от неожиданности заикой, наверное, станет! Ой, не могу!
Другие тоже смеялись, но Людмила строго сказала:
– Зойке ничего не будем говорить. Это не по-доброму. Пусть сама разбирается.
Все были «за».
* * *
На место бабы Маши пока никого не подселяли, и это радовало. Казалось, что она ещё здесь, просто вышла на минутку. И вот-вот зайдёт и снова скажет: «А послушайте-ка, девоньки!..»
Потом всё-таки пришла новенькая, и ей долго рассказывали про бабу Машу…
Постепенно всё шло своим чередом; сначала выписалась и ушла Наташа,
Палата заполнялась новыми обитательницами, и никто из них не имел счастье знать бабу Машу, и Кире уже не с кем было поговорить о ней…
Но вот, наконец, и самой Кире сказали: «Ладейкина, завтра вас выписывают». А Кире стало почему-то совсем грустно, хотя доктор объявил:
– У вас всё хорошо. Я очень рад.
Правду ли сказал?.. Кто ж его знает?
…Приехав домой, Кира долго и с удовольствием мыла, скребла и отстирывала, сокращая работой немалый срок больничного, который ей «продлили». Наконец и это прошло, и Кира вышла на работу.
Никто на этот факт большого внимания не обратил: пришла и пришла. Вежливо поинтересовались, как здоровье; услышали дежурное – «спасибо, хорошо»; и на этом – всё. И Кира, которая всегда была почти равнодушна к другим (поэтому и не удивлялась ответной пустоте), поразилась: неужели их не ранит собственное безразличие?..
Сама она теперь интересовалась всем; до всего у неё появилось дело. Она приветила добрым словом одного, расспросила другую, помогла третьей… И увидела в этом удовольствие, ощущая себя бесконечно счастливой. К ней сначала удивлённо приглядывались, а потом – как-то вдруг! – заулыбались навстречу, раскрылись. И всё чаще Кира видела, как и ей хотят отплатить чем-то хорошим.
Она сначала не решалась написать бабе Маше, почему-то робея. Но наступил день, когда Кира поняла: напишет! Сегодня, сейчас же напишет!
И сделала. Начинала письмо с опаской: что сказать?.. Но как только написала первую строчку, слова хлынули сами по себе, Кира едва успевала. Оказалось, что очень многое хочется рассказать бабе Маше, заслужить её одобрение, спросить совета.
Спасибо, что затеяла писать в выходной: так целый день у стола и просидела. Уже к вечеру перечитала и смутилась: ну и наворотила! Зачем бабе Маше это всё читать, время тратить? Помедлила два дня – хотела переписать, сократить – но в конце концов отправила как есть. И стала ждать.
Ответ пришёл сразу, Кира и не ожидала. Заглянула в ящик – ахнула: от неё! Поспешно открыла, прочитала первые строчки: «Здравствуй, Кирушка дорогая; здравствуй, милая!»
Почувствовала, что плачет. Но это были хорошие, драгоценные слёзы. Не существовало никакой бумаги, а была баба Маша – такая родная и близкая, и письмо нисколько не мешало ощутить её рядом, просто здесь, сейчас!
* * *
«Здравствуй, Кирушка дорогая; здравствуй, милая!