Осознание
Шрифт:
– Ээээ… - замешкался Владимир - С цепной реакции все начинается. А потом уже идет сопутствующее ей выделение энергий. Вскинув в удивлении брови, глава комиссии поинтересовался:
– Вы физик? Или занимались другой наукой?
– Я водитель. И механик. В какой-то мере… Господин майор подтвердит. Я кивнул, подтверждая, что с техникой Владимир на ты.
– А откуда вы тогда знакомы с работами по высвобождению энергий ядер?
– Я много читал. И вот что-то в голове отложилось. Казалось у главы комиссии отлегло от сердца. Он с усмешкой сказал:
– Наверняка
– Да. Думаю, вам будут мало знакомы эти писатели…
– Да и не важно… - сказал, взмахнув рукой, глава комиссии и велел своему офицеру проводить дальше дознание.
Но дальше все уперлось в стену Владимировых не помню, кажется не помню, абсолютно не помню.
– И даже чем вы занимались до Трехстороннего конфликта вы не помните?
– со странной улыбкой спросил дознаватель.
– Это что такое?
– изумился неподдельно Владимир.
– Последняя ночь… - подсказал я ему.
– Аааа… понятно. Мне рассказывали здесь в лазарете что несколько лет назад было применено оружие массового поражения на планете… Но подробностей я к сожалению не знаю. Люди мало рассказывают о причинах. В основном кто как выживал после этого…
– А вы как выживали?
– Я не помню… - как-то тоскливо повторил Владимир.
– Господа офицеры, господин полковник… я понимаю, что это звучит дико. Как может не помнить человек… Но это истинная правда. Я здесь уже полгода почти. И врачи подтвердят, что я честно пытаюсь вспомнить, что со мной было. Хотя бы что со мной случилось и откуда такие ожоги. Мой доктор говорит, что с такими ожогами не выживают и не мудрено, что я мог повернуться рассудком. Но я здоров… Честно! Просто вот не могу вспомнить некоторых вещей…
Кажется на словах «Я здоров!» полковник откровенно загрустил. Он попросил вызвать караул. Вошедшим бойцам он приказал вывести Владимира на улицу и подержать его там пока комиссия примет решение.
– Он сумасшедший.
– Безапелляционно произнес дознаватель, и полковник неторопливо кивнул, соглашаясь с таким выводом.
– Ну, тогда надо избавляться от него.
– Сказал сидящий с краю офицер: - Инструкции на счет юродивых, блаженных и прочее довольно ясны и не требуют расширенного объяснения.
Сергей встал со своего места и к моему удивлению горячо вступился за Владимира, пока я соображал, какие у них могут быть инструкции на счет больных людей.
– Владимир не сумасшедший. Мы имели в этом возможность не раз и не два убедиться. А временная амнезия, которую ему постановили, как диагноз врачи, не дает повода к использованию инструкции. Да амнезия может длиться годами. Но он не бесполезный человек. Не дармоед. Он занимается техникой на мех дворе. Он занимается ремонтом личного автотранспорта сотрудников, освобождая от выматывающих буксировок в район. Он активно работает в лазарете. И все это буквально только за еду. Администрация лагеря ничего не платит ему. Да мы и не могли бы платить. У него ни паспорта нет, ничего. И все чего мы хотели, передавая на ваше рассмотрение это дело это послать официальный запрос, чтобы по его отпечаткам
До меня, наконец, дошло, что комиссия только что хотела просто расстрелять мною лично спасенного человека. Я тоже поднялся со своего места и сказал:
– То, что он выжил это огромная случайность. С такими ожогами не выживают. Я видел там и другие тела. Они были мертвы. Я не знаю, что они там делали и почему начали всплывать из-под воды. Но, заметив чуть живого человека, я поплыл и вытащил его. Я не прошу себе медаль за спасение утопающих, но хоть не расстреливайте здорового, нормального, пусть и изуродованного человека. Иначе нахрена я месяц с пневмонией мучился.
Раздались невольные смешки, и я был рад, что разрядил немного эту темную обстановку. Ко мне обратился, глава комиссии и спросил:
– Много там было тел?
– Я не считал особо. Но да… много. Всех потянуло течением, а Владимира задержало что-то. Я смог подплыть и вытащить его.
Глава замолчал, поглядев на сидящего с краю офицера и тот, понимая, что ждут его решения, сказал:
– Если врачи поставили диагноз амнезия, то да… он не подпадает под закон о селективном отборе… Но господи, он такой уродливый. Я не понимаю, как вы за такое чудовище вступаетесь…
– А им машины будет некому ремонтировать, если мы его расстреляем.
– С усмешкой предположил один из молчащих до этого офицеров.
– Ну разве что.
– Кивнул крайний и обращаясь к главе комиссии сказал: - Раз господин майор и господин капитан просят… пусть оформят стандартную заявку, мы завизируем ее. И своими каналами отправим.
– Надо бы ему документ выдать.
– Сказал ведший дознание офицер.
– Пусть временный. Пусть на Владимира Морозова.
– А что ему в место рождения и дату вписать? Не помню, не знаю?
– спросил с усмешкой блюститель чистоты нации.
– Повторяю временный документ. Впишем в него только приблизительный год рождения. В нашей практике такое бывало, когда люди не знали своего точного дня рождения и месяца. А место рождения впишем созвучное этой, как ее, Москве… Что у нас похожее. Москва… Ока?
– Моква… - подсказал название известной мне деревни глава комиссии.
– Точно.
– Кивнул дознаватель.
– А придут документы на него… если там криминал, то явно из района за ним нагрянут. А если ничего страшного все заслуги из временного паспорта перенесут в постоянный. Логично? Все согласились, и глава комиссии сказал:
– Ну, значит тогда все. Капитан, распустите расстрельную команду. Оставшихся осужденных мы сегодня отправим с конвоем в район. Оттуда их транспортом перевезут по месту отбытия наказания. Мы вышли из палатки, и я подошел к стоящему под охраной Владимиру.
– Меня расстреляют?
– спросил он, не столько со страхом, сколько с какой-то жестокостью.
– С ума сошел?
– изумился я.
– Пошли паспорт получать.
Его радость, как и свой испуг за него там, в палатке я буду помнить очень долго.